Дима не особо любил разговаривать с домашними, поэтому никогда не пускался в полемику. Кинув сумку у двери, он прошел на кухню, откуда даже свет не горел. По заведенной в доме традиции, Дима несколько раз постучал костяшкой о дверной косяк, словно кухня была отцовским кабинетом и он просил разрешения войти, хотя дверь была раскрыта настежь (стучали они больше для того, чтобы отец в пьяном угаре не испугался их появления), и, заметив, что мужчина напротив поднял голову, прошел к раковине. Выкрутив кран так, чтобы вода лилась тонкой струей, Дима ополоснул лицо и шею. На улице была осень, но он долго остывал после тренировки и, пока они с ребятами добирались до своего района, на его шее и лице заново успевала образоваться липкая пленка.
– У матери деньги пропали, – хрипло, раскатисто сказал отец. – Ты взял?
Дима кинул беглый взгляд на мужчину, сидевшего за столом. Его грузная фигура, расплывшаяся по узкому стулу и державшаяся на нем благодаря той же силе, которая помогает какаду балансировать на жердочке, как-то несуразно сжималась, будто стараясь уместиться на узком сидении, хотя, когда отец бывал трезв, он умел усесться так, чтобы его поза кричала о маскулиной самонадеянности. Сейчас же он был пьян, и весь его вид внушал Диме не просто омерзение, но и страх, поэтому он поторопился соврать:
– Нет.
Отец медленно – так, словно каждое движение приносило ему боль, – повернул к нему голову, вжимая ее в плечи до того сильно, что на его некогда красивом волевом лице проступили два подбородка, и дряблая щека смялась, сдвигая все черты на другой бок.
– Подойди, – сказал он, кряхтя.
Дима уже знал, что он пойман, и не торопился подходить. Он не был уверен, что за опухшими валиками век глаза отца способны видеть хоть что-нибудь, кроме стакана и бутылки. В какой-то степени доказательством его правоты стало то, что граненый стакан, вдруг разбившийся о стену рядом с ним, все-таки не попал по нему.
– Я сказал, подойди, блядь!
Дима подошел. Теперь, когда он стер с лица грязь и пот, а за ворот стекала холодная вода, он яснее чувствовал запах мокрой шкуры, доносившийся от его отца. Это зловоние было похоже на скисший запах, который остается от рвоты, который цепляется к затасканным вещам, – запах перегара и пота, к которому Дима так и не привык за то время, что он продолжал отнимать у него воздух и пространство бабушкиной квартиры. Он не выносил этого зловония и, почувствовав его сейчас, поморщился от отвращения, давя тошноту. Отец, заметив на его лице гримасу и неправильно – а может быть и правильно – ее поняв, разозлился. Дима этого не заметил. Он готовился к подзатыльнику, унижение и боль которого были ему знакомы, но вдруг его ноги оторвались от пола, и острая боль прошила позвоночник сразу в нескольких местах – острые грани чугунной батареи впились ему в спину. На удачу, Дима смог вовремя убрать голову, но его шея все равно как-то неприятно хрустнула, а следом каждый нерв в его теле вдруг задрожал.
– Сучок невоспитанный! Мало того, что ворюга, так он еще и пиздобол!
Дима не рискнул взглянуть на отца. Он оперся руками о пол, чтобы подняться, но большая рука накрыла его голову и оттолкнула назад движением, которым Дима пасовал мяч.
– Сидеть, я сказал!
Дима ударился головой о батарею и глухо заревел от боли. Отец стянул с брюк полинявший ремень и привязал руки мальчика к батарее, чтобы тот не вздумал убежать, и начал бить по голове, груди, животу. Удары это были хаотичные, выдающие с головой неопытность мужчины в том, что касалось рукоприкладства, но для мальчишки, чье лицо могло поместиться в отцовской руке, они были болезненными, особенно те, которые заставляли его спиной и ребрами биться об батарею.
Дима не понимал, за что с ним обращаются так жестоко. Деньги, которые он взял из кошелька матери, даже не были деньгами! Он всего-то взял у нее мелочь. Сколько там было? Двадцать два рубля? Он не понимал и того, почему его бьет отец, ежедневно перетряхивавший тот же кошелек и забиравший из него все до последней копейки. У Димы не было карманных денег. Всякий раз, когда он просил у матери хотя бы на школьные нужды, она ему отказывала, говоря, что денег нет, когда же он просил какую-нибудь копейку для себя, его попрекали тем, что он и без того живет не на свои средства. Но откуда бы появились у него свои деньги, когда ему было всего одиннадцать лет?