– Знаете, Дима, – говорил этот лысоватый мужчина с глазами выразительными, как у дохлой рыбы, – вы излишне эмоциональны. Ведь можно решать споры не только кулаками. Ну посмотрите же на себя, весь в синяках и ссадинах! Да и одежда на вас местами драная. Неужели вам приятно выглядеть, как оборванец? Уверен, ваша мама за вас сильно переживает. Сделайте приятное и ей, и мне – прекращайте драться.
Диме стало стыдно, но не потому, что его отчитывали, а потому, что назвали оборванцем. Он думал, что достаточно зашить дырку, чтобы ее перестали замечать, однако оказалось, что, даже зашитые, его прорехи продолжают привлекать внимание людей, возможно даже больше рукавов и штанин, которые были ему уже коротковаты.
– Вовсе не я виноват, что выгляжу, как оборванец, и хожу в синяках, – хмурился он.
– А кто же? – как-то гаденько посмеивался психолог. – Я вам расскажу одну вещь, очень мудрую вещь, которая, если вы ее поймете, поможет вам изменить жизнь: во всем, что с нами происходит, виноваты мы сами.
Дима не стал размышлять над словами человека, который ему не нравился, и вбил себе в голову только одно: «Они думают, что во всем виноват я». Ему было обидно, и эта обида жгла его, как раскаленный прут каждый раз, когда сбивавшиеся в кучки ребята задирали его и когда на нем срывался отец из-за выговоров на работе. Порой Дима пытался как-то отделаться от этих слов, ища поддержки среди учителей, но в том, с каким пренебрежением и даже злостью они смотрели, он безошибочно угадывал враждебность. Они, навесившие на него ярлык хулигана, относившиеся с подозрением ко всем его словам и иногда как будто бы боявшиеся оставлять с ним наедине свои вещи, тоже винили его во всем, что с ним происходило.
Но даже если Диме было больно, даже если он чувствовал себя глубоко несчастным от того, что ему не к кому было обратиться за помощью, он не пытался измениться. Снова и снова влезал он в драки. Они одни отрезвляли его, сбивая с плеч дух пугливой настороженности, и латали его уязвленную от отцовских побоев гордость. Драки были доказательством того, что он тоже сильный, что он не всегда будет находиться под чьим-то гнетом, что никто не посмеет его обидеть. Ему негде было искать защиты, и он искал ее в себе.
Причин для того, чтобы человек вырос «плохим» или же «подпорченным», существует великое множество, и избыток доброты и заботы портит ребенка так же, как их недостаток, однако что же делает человека хорошим? Правда в том, что все люди испорчены, – неоднородность их личности тому доказательство. Человек не может быть добр без того, чтобы быть наивным, как не может он быть щедрым без того, чтобы быть расчетливым (иначе он ничего не скопит), и мудрым без того, чтобы на каком-то этапе жизни не прослыть дураком. Жизнь – это преодоление, процесс постоянного накопления и трат, и люди злы уже потому, что баланс между накопленным и потраченным непостоянен, потому, что и сами люди неодинаковы.
Димины накопления лежали в валюте, столь же нестабильной, как индонезийская рупия. Это были его нерастраченные чувства. Нежность, доброта, печаль и радость – они продолжали накапливаться, даже когда их источник и единственный потребитель умер, и постепенно начинали давить на его маленькое детское сердце. Но Дима терпел эту боль. Ни один человек на свете не был достоин того, чтобы быть осененным водопадом этих теплых, искрящихся чувств. А тем временем к ним примешивались и другие: злость, досада, отвращение, страх и горе. Груз его сердца был невыносим. Всего в нем становилось так много, что временами Дима забивался в угол комнаты и беззвучно плакал, смотря на дверь и умоляя ее оставаться закрытой. Он чувствовал себя уставшим и измотанным и в душе молил лишь об одном – о человеке, который будет достоин того, чтобы узнать его.
А тем временем прошел год, другой. Дима менялся и что-то для себя понимал. Драки становились серьезнее. За младших братьев приходили мстить старшие, и его снова били. Один на один Дима еще как-то ухитрялся справляться, но они, здоровые шестнадцатилетние бугаи, нападали на него по два-три человека и избивали, пока их ноги не уставали, а Дима, откашливаясь кровью, шел домой, где закрывался в ванной вместе с аптечкой. Одним из таких недовольных братьев был Терехов. Вернее, не таким, совершенно не таким. Узнав, что его младший брат вывихнул запястье в драке с местным хулиганом (которого тот из чувства досады и обиды обрисовал, как самого настоящего черта), Петя захотел с ним поговорить. Разговора не получилось. Дима огрызался, злился, грубил, будто специально выводя Петю из себя, но тот все не сдавался. В конце концов, это стало делом принципа, и Терехов вытряс у классной руководительницы адрес Димы. Впрочем, требовать долго не пришлось, та сделала бы что угодно, лишь бы разобраться со школьным хулиганом.