Это был неплохой спальный район недалеко от школы, Пете даже не пришлось туда ехать, он дошел пешком. Домофон у подъезда не работал. Он поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. Петя был весь на нервах и не услышал характерного щелчка замка, когда из-за приоткрывшейся щели выглянула бледная изможденная женщина. На секунду Петя подумал, что ошибся дверью, и хотел уже извиниться, когда из глубины квартиры послышался пьяный окрик:
– Это мелкий ублюдок?
Женщина вскинула на него глаза, будто чего-то ожидая.
– Простите, – через силу сказал Петя, с брезгливой неприязнью смотря на женщину, а сквозь нее дальше в ободранный, как дворовая кошка, коридор. – Ошибся квартирой.
Она закрыла дверь, так ничего и не сказав.
То, что мы испорчены, не значит, что мы всегда эгоисты. Иногда мы угадываем происходящее только потому, что вольны представлять худшее. Хорошие люди – те из нас, кто всегда проявляет терпение к ближнему, – интуитивно хотят верить, что не существует плохих людей, существуют лишь обстоятельства, на которые они не в силах повлиять. Они ждут момента, чтобы оправдать жестокость, подлость и низость какими-то условиями извне, которые позволили бы не злиться, а проявить сочувствие непростой судьбе злодеев и конченых мразей. Петя был именно таким: по природе мягкий, но не рыхлый, добрый, но не жалостливый, щедрый, но не податливый, он смотрел на мир, не утопая в его бедствиях и катаклизмах, но любя его и людей в нем, и когда он мог сделать что-то для ближнего, он всегда это делал.
Едва захлопнулась дверь, отрезав Петю от жизни по ту сторону, на площадку из своей квартиры выглянула старушка.
– Молодой человек, – позвала она. – Вы из-за Димы?
Петя не знал, что ответить, тогда она, будто прочитав по его лицу, принялась уговаривать:
– Он очень хороший мальчик. Очень добрый, очень отзывчивый! Но семья у него плохая. Вы его не обижайте, я вас прошу!
– Что значит «плохая семья»? – отрешенно спросил Петя. Как люди, выросшие в довольствии, знают о существовании голода, не зная его ужаса, а, сталкиваясь с ним в лице нищего, впадают в ступор, так и он, выросший в любви, не знал, состояния иного, и даже боялся его.
– Да уж разве вы не видели сами?
Петя видел. Сквозь небольшой проем, сквозь который на него смотрела та женщина, он увидел бедность, пьянство и беспомощность.
– Почему вы не обратитесь в органы опеки? Раз уж вы это наблюдаете ежедневно.
– Так ведь заберут его, и что будет? Вы думаете, к нему в детском доме лучше будут относиться? – спрашивала старушка, и в ее голове Петя услышал как будто бы надежду, что он ее переубедит, но Терехов не стал. Его мир был макетом идеального государства, где труд оправдывал амбиции, законодательная система работала с точностью швейцарских часов, а детские дома укрывали сирот и беззащитных детей от домашнего насилия и жестокости. Но, не имея доказательств, Петя всегда знал, что это его впечатление – мираж.
Петя спустился вниз и на крыльце неожиданно столкнулся с Димой. Тот поторопился скрыться в подъезде, но Петя подцепил его за ворот куртки. Дима как-то обреченно и устало вздохнул, взглянув на него исподлобья бесцветными тусклыми глазами, которые, если бы он увидел их со стороны, напомнили бы ему взгляд школьного психолога, и пошел за ним. Они сели на скамейку на детской площадке, где в это время уже почти никого не было, и Петя долго смотрел на него, находя в исцарапанных руках, потрепанной одежде, а больше всего – в равнодушном выражении лица, правая сторона которого немного припухла, будто от пощечины, отражение мелькнувшей в дверном проеме убогой квартиры.
– Ты работаешь? – вдруг спросил Петя.
Дима не ответил, но в глазах у него отразилась волчья злоба.
– Я тебя не сдам, не парься.
Немного погодя, мальчик осторожно кивнул.
– Подрабатываю на складе несколько часов в день, – ответил Дима, смотря на свои грязные руки.
– Зачем?
Дима пожал плечами. Все было очень просто: он хотел есть. Дома он никогда не наедался досыта, да и тот постный мусор, что ему давали, нельзя было назвать едой. Он хотел мяса, хотел печенья, и шоколада, и фруктов, но все деньги, которые мать зарабатывала, убирая офисы и моя тарелки в кафе, вместе с отцовской зарплатой охранника уходили на водку. Дима давно уже бросил свои тренировки из-за подработки, но каждый раз, когда мать или отец спрашивали, где он был, он отвечал, что играл в баскетбол. Его называли оболтусом, лентяем, но зато те деньги, что он приносил домой, вшитыми в потайной карман в поясе, оставались его и только его.
– Тебе же нет четырнадцати, – Петя провел руками по лицу.
– Я выгляжу старше, так что меня взяли без паспорта.
Это была правда. Он выглядел, наверное, даже старше четырнадцати из-за своего слишком осмысленного, слишком тяжелого, мрачного взгляда.
– Ты ведь знаешь, что так быть не должно? – вздохнул Петя.
Дима не знал. Он видел всех этих счастливых людей, гулявших со своими детьми на улицах, и, забывая, что когда-то и он сам был таким, думал, что у них дома происходит то же, что у него. Одно лишь это удерживало его от ненависти, которую часто пробуждает зависть.