Всю игру из динамиков до мальчишек доносился гул Второй мировой войны: команды и ругань советских старшин и офицеров, грохот пулеметных очередей, взрывы гранат и свист пуль. Даже не закрывая глаз, Дима чувствовал себя так, словно перенесся на полвека назад, и от этого захватывало дух настолько, что он забывал управлять геймпадом, нажимая на все подряд просто ради того, чтобы персонаж хотя бы изредка поднимал автомат. Ему было не столько интересно играть, сколько смотреть, и им все никак не удавалось пройти дальше второй миссии.
– Чудо, не иначе! – фыркнул Игорь, когда их все же перекинуло на третью.
– А где ваши родители? – спросил Дима в перерыве, пока игра загружалась.
– В Москве. Работают.
– Оба? – удивился Дима. – А кто же за вами присматривает?
– Да никто. Пока Петя учится, за мной он присматривает. А когда выучится, то перееду к родителям.
– А почему сразу не переехал?
– Так а зачем? Тут я всех знаю, а там никого не знаю.
В комнату зашел Петя с тортом, конфетами и чаем.
– Он такой скандал закатил, когда ему сказали о переезде, что мне волей-неволей пришлось его на себя брать.
– Не было такого! – вскинулся Игорь.
– Ну как знаешь, – Петя поставил поднос на журнальный столик и завалился на диван, наблюдая за их игрой и время от времени выкрикивая Диме неясные команды, вроде «Осторожно!», «Берегись, немцы!», «Фашик слева!», что должно было предупредить его об опасности, но вместо этого раздражало и пугало.
Дима ушел, когда на улице уже горели фонари, со знанием, больше похожим на робкую надежду, что сегодня у него появились друзья.
***
Он всегда знал, что мать ему не поможет, даже если он сорвет голос. В те редкие разы, обозначенные приступами иррациональной нежности, когда она обрабатывала его ссадины, она всегда говорила: «Ты это заслужил». Этими словами она успокаивала себя и как будто бы просила у него прощения. Дима никогда ей не отвечал. Однажды, когда она опять сказала, что это все его вина, а он опять не ответил, она трясла его за плечи, пытаясь добиться от него хоть слова, пока, наконец, не подняла руку, чтобы его ударить. Тогда Дима схватил ее за запястье и предупредил:
– Я сломаю его.
Ему было уже четырнадцать лет, он был крепким и сильным. Не таким сильным, чтобы дать отпор отцу, но достаточно сильным, чтобы не давать себя в обиду никому другому, даже матери. В нем не было сочувствия ее доле. Дима ее ненавидел, и его угроза не была пустой.
Она пожаловалась отцу, и тот снова его избил. Дима не сопротивлялся. Он хорошо помнил тот единственный раз, когда больше по наитию, чем по желанию, ударил отца в ответ. После этого его впервые били кастетом. На следующий день он едва смог доползти до школы, где ему вызвали скорую. В больнице угрожали позвонить в милицию, но классный руководитель, сопровождавшая Диму, убедила врачей, что мальчик ввязался в уличную драку и сам виноват. Они снова и снова повторяли, что он виноват, и даже медсестры смотрели на него косо, но в чем конкретно его вина, никто не смог бы сказать. Когда его выписали, всего перебинтованного и загипсованного, Дима не знал, куда податься. Он чувствовал себя дурно и не хотел возвращаться домой. Петя, проявлявший к нему внимания куда больше, чем родители и даже баба Нюра, разрешил пожить у них. Игорю они сказали, что родители Димы уехали и не могут за ним присматривать. Эта ситуация была мальчику знакома, и он расспрашивать не стал. Когда сняли гипс, Дима вернулся домой. Ни отца, ни мать не волновало его долгое отсутствие: он был свободен приходить и уходить, когда ему вздумается, и только когда отец искал повода к нему придраться, ему вменяли то, что он не помогает матери по дому и пропадает черт знает где. Вот и теперь, стоило ему оказаться на пороге их лачуги, отец, более трезвый, чем обычно, решил отчитать Диму.
– Мать, пойти сюда! – громко позвал он (отцу всегда хотелось, чтобы жена присутствовала при том, как он ее выгораживает; уничижение сына было единственной лаской, которую она получала). Когда женщина зашла в гостиную, откуда был вынесен почти весь гарнитур, не говоря уже о старом хрустале, он привлек ее к себе и стал наглаживать по голове, будто верного пса. – Вот, взгляни на нее! Она работает, пока ты где-то херней маешься. Не стыдно? Когда ты в последний раз помогал по дому?
«А ты когда помогал ей в последний раз?» – мысленно спросил Дима, не тронутый ни единым словом.
– Что-то не припомню тебя на кухне в последнее время!
«Конечно, ты ведь меня избил чуть ли не до смерти».
– Как собственные родители выглядят, поди, забыл!
«Я только о том одном и мечтаю, но избавиться от вас все не выходит!»