В пятнадцать лет, на спонтанном выпускном из девятого класса, когда Дима едва дотянул свои ГИА на проходной балл (а может, и не дотянул, и ему просто пририсовали, чтобы избавиться от проблемного ребенка, что в школах делали довольно часто), он переспал с одноклассницей. Дима даже не особо помнил, как это случилось, – его организм плохо переносил алкоголь, ему стало дурно уже после третьей стопки водки, и он ушел спать. С той ночи остались только смутные неловкие воспоминания и ничего такого, о чем бы действительно хотелось вспоминать. Дима помнил, как ушел наверх (праздновали у Игоря на даче), смутно вспоминал и то, как на мгновение открылась дверь, а затем чей-то голос позвал его из темноты. На следующее утро он проснулся рядом с голой девицей, едва прикрытой простыней. Его по-прежнему мутило, поэтому, надев на себя то же, в чем был вчера, Дима вышел в туалет и в комнату больше не вернулся.
Пару недель эта девчонка ошивалась в его дворе, постоянно звонила на его старенькую раскладушку и болтала ни о чем, сводя разговор к кокетству. Диму тошнило, словно она была как-то связана с алкогольной мутью. Первые дни Дима то ли из стыда, то ли из долга проводил с ней по нескольку часов, постоянно молча. Эта девчонка – то ли Лена, то ли Женя – игнорировала его холодность, принимая ее за таинственность, смущение, замкнутость, – в общем, видя в Диме типичного романтического героя. Она стыдливо жалась к нему своим на редкость зрелым для девятиклассницы телом и смотрела снизу вверх под углом, с которого, как она была уверенна, ее глаза смотрятся особенно красиво, хотя Дима находил, что своим влажным блеском они напоминают коровьи.
Очень скоро ему надоело: парни с площадки поглядывали на него с насмешливым пониманием и постоянно подтрунивали, девчонки, таскавшие им воду и лимонад к футбольной коробке, злились; с ней они были преувеличенно любезны, но на него чуть не рычали. Дима любил свою личную жизнь, куда он относил момент от выхода из дома до возвращения, такой, какой она была: веселой и простой. Он легко сходился с людьми, и, хотя взрослых он опасался, те из рассказов своих детей делали вывод, что он хороший парень, и с удовольствием приветствовали его на улице. Они же передавали Диме ягоды и овощи со своего огорода (огород его бабушки за домом давно зарос), звали его пообедать с ними, но Дима никогда не ходил ни к кому в гости. Любой дом, любая квартира, где жили взрослые, казались ему тем же, чем была для него собственная, – клеткой.
Дима был своего рода Питером Пэном. Он никогда не хотел взрослеть, даже если это обещало избавить его от родителей, и был готов всю свою жизнь провести в пределах футбольной коробки, которая зимой становилась хоккейной, а по запросу могла становиться и баскетбольной площадкой. Но, связавшись с этой девчонкой, Дима вдруг почувствовал быстрее, чем понял, что детство закончилось. Она требовала от него поцелуев, объятий, внимания, с каким-то томным выражением, оттенки которого он распознавал в ее лице и голосе, шептала пошлые обещания, на которые он не знал, как ответить, потому что с той ночи не помнил даже, понравился ему секс или нет. В конце концов, он ее бросил (она назвала это как-то так, хотя Дима даже не знал, что они встречались). Дальнейшие события разворачивались слишком быстро. Однажды вечером Дима пришел домой после смены (он подрабатывал грузчиком то там, то здесь, потому что с побитым лицом его отказывались принимать на другую работу), чувствуя себя измотанным и сонным, но не успел он разуться, как на него налетел отец и какой-то еще человек, которого Дима принял за его собутыльника. В себя он пришел только в больнице. Рядом на кушетке лежала баба Нюра из соседней квартиры. Именно она вызвала скорую помощь и милицию, когда увидела, как Диму выволакивают из квартиры. От милиционеров он узнал, что отец той девочки (это его Дима принял за собутыльника) обвинил его в изнасиловании дочери.
«Кто кого еще изнасиловал!», – возмутился про себя Дима.
– А у вас заявление есть? – сухо спросил Петя. В очередной раз позвонив Диме спросить, как у того дела, и узнав, что он лежит в больнице не столько потому, что Дима решил ему пожаловаться, сколько потому, что в этот момент медсестра отобрала телефон, он приходил в палату раз в два-три дня и приносил какие-то нарезки, фрукты и тушеное мясо.
– Да нет, – пожал плечами сержант. – Мы ж дело на него не завели, но если появится – то придется.
– Прежде чем приходить сюда, лучше бы с самой девочкой поговорили, – резко ответил Петя на правах опекуна, за которого его здесь принимали. – Хотя мне кажется, что там и до заявления не дойдет.