До заявления и правда не дошло. Вернее, отец девочки написал заявление прямо в участке, через несколько дней, как его задержали, но позже она сама призналась, что наврала матери, и заявление пришлось забрать. А вот срок за избиение несовершеннолетнего мужчина все же получил. Ровно как и отец Димы, хотя эта новость не принесла мальчику удовлетворения, как не приносят удовлетворения извинения людей, которые долгое время ломали вам жизнь.
Отец мог попасть за решетку куда раньше, если бы Дима рассказал обо всем еще тогда, когда его избили кастетом, но он так боялся, что ему не поверят (ведь это он во всем виноват, вины других здесь нет и быть не может), что решил ничего не говорить и молча сносил хмурые осуждающие взгляды. Теперь же, когда в дело вмешались сотрудники милиции, принявшиеся раскручивать плотный клубок злобы, которую он хранил про себя, Дима безучастным голосом рассказывал правду о своей жизни: о том, как его привязывали к батарее, как лишали еды, как били, чем придется. Он не мог солгать хотя бы потому, что лекарства, которыми его обкалывали, давили на мозг, заглушая даже собственные мысли.
Димин рассказ, обретавший детали лишь тогда, когда на них настаивали следователи, а в остальном сухой и, нужно сказать, довольно тривиальный, все же поразил милиционеров и медперсонал, по долгу службы видевших в жизни много ужасного. Но поразительным был не столько рассказ, сколько толстая амбулаторная карта, в которой прописывали все его травмы, – растяжения, переломы, вывихи, воспаления, ушибы – годами считавшиеся виной его вздорного характера. Она каждой страницей кричала: «Вы все видели и всему потакали!» Позже, когда один из хирургов, знавших Диму еще с тех времен, когда его приводила бабушка, в конце рабочего дня листал эту злополучную карту, он не мог поверить, что оказался таким слепым. Плеснув немного коньяка в кружку из-под чая, он вдруг вспомнил, как лет десять назад Дима сидел вот на этой самой кушетке в углу и шмыгал носом, медсестра обрабатывала ссадины на коленях, а он сам уговаривал женщину в возрасте, что у ее мальчика не может развиться сепсис только от того, что он разбил колени, упав с велосипеда.
Современное общество, не желающее мириться с тем, что по отдельности все его члены стремятся к вымиранию, – это огромный механизм, настроенный, чтобы выращивать – увы, вовсе не воспитывать, – детей. Отсюда все то, что мы называем вежливостью, – например, правила поведения в общественном транспорте, предписывающие уступать места беременным и пассажирам с детьми – отсюда же и строгие законы в отношении преступлений против детей (хотя тяжкий вред здоровью и сексуальное насилие переносить одинаково тяжело в любом возрасте) и навязанные ценности. И неизменно, когда общество, такое большое, могучее, всевидящее и полновластное, сталкивается с тем, что его всеохватность инкубатора упустила жизнь хотя бы одного ребенка, оно начинает горевать, пусть и недолго.
Для Пети откровения, которые он услышал в палате Димы, были настоящим ударом. Он, как и многие, имел ошибочную уверенность в том, что именно он обладает способностью смотреть на вещи и оценивать события объективно. Но суждения всегда ошибочны: никто не может до конца испить из чаши другого, и даже самые близкие люди, не зная наших чувств, не испытав их ошеломляющей мощи, знают о наших горестях не так уж много. Петя же никогда не видел полностью даже внешней оболочки жизни Димы: чего он лишился и что приобрел взамен. Увидев сквозь щель двери бедность и алкоголизм, он думал, что ими все и ограничивается, а постоянные синяки на Диме – это его поразительное умение ввязываться в драки, о котором так много рассказывал его младший брат, и Дима ничего не делал для того, чтобы его переубедить. Но как бы Петя поступил, узнай он обо всем раньше? Человека невозможно спасти от семьи.
Когда Диме стало лучше, «то ли Лена, то ли Женя» несколько раз приходила к нему в больницу, но при виде ее лица, перекошенного не столько сочувствием, сколько зарождающейся надеждой, Дима начинал до того сильно злиться, что у него случались приступы тошноты и сильной головной боли. Петя попросил ее больше не появляться.
Дима быстро шел на поправку, – кости срастались будто по привычке, сотрясение мозга вылечили и того быстрее, – и уже скоро его постоянными гостями стали социальные работники и милиция, от которых тоже болела голова и тошнило, но от которых нельзя было избавиться также просто.