Катя протянула телефон, на котором все еще был открыт скриншот сообщения от Нади. Дима бегло прочитал то, что должно было быть прощальной запиской. Содержания он не понял, но состояние Кати подсказало ему, к чему все пришло.
– Ой дура, – цыкнул Дима, закончив читать. – Ты как?
– Нормально, – Катя бегло перечитала Надино сообщение. – Я… Кажется, я нормально.
– С Надей что?
– Скорая увезла. Ничего страшного, кажется. Там неглубокие царапины, одна только… Я повязку наложила, но не знаю… Не знаю. Не знаю!
Дима сел рядом.
– Звонила ее родителям?
– Звонила. Ее мама сказала, что занята и не может приехать. Как это так, что она занята и не может приехать, когда ее дочь ей пишет прощальные сообщения? Как?! Да она должна была сорваться тут же!
– А ее отец?
– Нет у нее отца! Развелись давно. Он в Америку уехал.
Дима достал новую сигарету и затянулся. Дрожащими пальцами Катя подцепила из его пачки еще одну. Он протянул огонек зажигалки. Прежде он видел, как Катя курила только в первые дни их непонятного романа, когда все в ней бунтовало против низости отношений, в которые она себя втянула. Но беспокоила ее не их низость и тупиковость, а самокопание. Катя не видела смысла в том, что делает, и все же ей это нравилось, две полярные силы тянули ее в разные стороны, и только никотин успокаивал и прочищал голову, как бы говоря, что все в порядке, если она делает то, что ей нравится. Смысл жизни не присущ. И вот теперь она снова курила, но руки ее дрожали и пепел валился на ее бежевую куртку, прожигая в ней дырки. Катя, словно не замечая этого, продолжала смотреть себе под ноги, задыхаясь в дыме и никотине.
– Понимаешь, Кать, не все люди живут так, как нам нравится. И самое страшное, что их это вполне устраивает. Вот тебе нравится, как ты живешь, верно?
– Да, но мне нечего стыдиться!
– Ой ли?
Катя промолчала.
– Все люди страдают за закрытыми дверями, – продолжал Дима. – Но если у тебя есть друзья, которые помогут тебе, то какой смысл лить столько слез? Сегодня у Нади были вы с Мариной, а у тебя был я. И ничего плохого не случилось. Просто одна истерика. Поверь мне, если она передумала, то больше она такого не повторит. Уже скоро будете снова закадычными подружками, и для этого не нужны ни мать, ни отец.
У Димы не было опыта общения с самоубийцами, но он очень хорошо их понимал. Он не старался не задавать себе вопросов «Почему?» и «Зачем?», боясь однажды не найти ответа, и, будто в память о том, что когда-то обладал возвышенной, чувствительной душой, он понимал и принимал всех людей, сколь убогими бы ни были их поступки. Принимал умом, но сердцем – никогда.
– Если мне будет плохо… я могу позвонить тебе?
– Ты и так делаешь это очень часто, и я всегда отвечаю, верно? – хмыкнул Дима. – Так что да. Можешь.
Другая новость, совсем не к месту крутилась у него на языке. Он пытался ее удержать, но молчание затягивалось, и он выпалил:
– Я, кстати, анализы сдал. Результаты сегодня пришли. Хотел тебе написать, но все времени не было, а тут ты позвонила. Если тебе еще интересно, то я здоров, как бык.
Катя кивнула. Ей было как-то не до этого.
Он закинул руку ей на плечи и, притянув к себе, поцеловал в макушку.
– Поехали домой.
Глава 17. Правило шестое: кто-то другой
Через неделю Надю выписали. Царапины быстро затягивались, шов наложили только на одну руку. Психолог, поработав с ней несколько дней, сказал, что «девочка оклемалась», и с его разрешения ее отпустили домой. Во многом такое быстрое возвращение было связано с суетой, которую навела вернувшаяся Анжелика Кузьминична и Иван Евгеньевич, отец Марины, да и сама Марина, дежурившая часами у койки Нади, чтобы той не было скучно, всякий раз одергивала врачей, приходивших напомнить об ограничении часов посещения стационара.
По утверждению многих, Надина мама была самой страшной женщиной, которую им только доводилось встретить за всю свою жизнь. Ее вспыльчивый, стервозный характер тиранши, сочетавший в себе маниакальность перфекциониста и расчетливость убийцы (а в том, что эта женщина могла убить, никаких сомнений не было), уравновешивался лишь спокойствием и ласковостью дочери. Но теперь, когда Надя лежала в больнице и не имела возможности вцепиться в поводья от материнской узды, Анжелика Кузьминична ругалась с персоналом по три раза на дню. Медсестры после столкновения с ней убегали в слезах, врачи после нескольких провальных попыток ее отчитать прялись по углам.