Почему Анжелика Кузьминична не поторопилась приехать из командировки? Потому что она придерживалась одного очень верного правила: человек может и будет делать все, что хочет, сколько его ни отговаривай, но если в его душу закрадется хоть малейшее сомнение – он ничего не сделает. В суициде, считала она вслед за Камю, есть непреодолимое отчаяние, переступив через которое человек перестает принадлежать этому миру. Если бы Надя выбрала для себя смерть, ее мама не стала бы доставать ее с того света, потому что жизнь по сути не стоит труда быть прожитой, а человек, который нашел в себе смелость направить руку против себя самого, вряд ли будет благодарен тому, кто свёл его труды на нет. И теперь, раз уж Надя одумалась, Анжелика Кузьминична собиралась бороться за нее до последнего. К сожалению, в больнице эта деятельная женщина не могла сделать ничего полезного и только срывалась на врачах, нанося им психологические рваные раны.
Больница не была райским уголком, но Надя вернулась из нее отдохнувшей и даже повеселевшей. Тревоги, которые ее мучили в последнее время, рассеялись. Опасалась она разве что разговора с мамой, но Анжелика Кузьминична, проявляя тактичность, не торопила ее с объяснениями, хотя от ожидания нервы у нее временами шалили. Катя ежедневно справлялась о здоровье подруги, но когда ту выписали, почти забыла о произошедшем. Для нее жизнь потекла своим чередом, и перед самым лицом, будто на носу, висела подготовка курсовой, о которой она забывала разве что в такие моменты, как этот.
Катя утерла рот от слюны и, мимолетно прикоснувшись губами к колену Димы, поднялась с кровати.
– Твой рот, – задыхаясь, проговорил Дима, – это что-то.
– Комплимент, достойный мастера, – иронично фыркнула Катя. – Переживай свой рефрактерный период. Пойду зубы почищу. Рассчитываю на ваше участие после.
– Ты меня до смерти затрахаешь, – простонал он.
– Надеюсь на это.
Дима пластом лежал на кровати, приходя в себя. Все конечности – буквально все – казались ватными и мягкими, точно в них не было больше ни одной кости. Он знал, что его ощущения – обман, в любую минуту он мог подняться, но это означало бы расстаться с приятной истомой, окутавшей его тело, и оставался лежать ничком среди взбитого постельного белья. От подушек пахло Катиным новым шампунем, лёгкий запах шалфея и лаванды. Дима, казалось, знал все тюбики в ее ванной, но какой из них нес в себе этот запах, сказать не мог. Ему хотелось взять его с собой таким, каким он его почувствовал: лёгким, воздушным, ненавязчивым, не своим.
«Я становлюсь сентиментальным», – подумал он, зевая.
– Если ты заснешь, я тебя прикончу, – послышался Катин голос из ванной.
– Я и не думал.
– Я слышу, как ты там зеваешь!
– Я не зевал!
«Боже, какая стерва, – подумал Дима. – Обожаю ее. А вот мужика ее заранее жалко».
Дима лениво оббежал взглядом комнату и попытался представить, какой бы она была, если бы была не ее, а их. Общая. С его вещами: носками, бритвами, огромным компьютерным креслом, двумя здоровыми мониторами; с ее вещами: косметикой, духами, кружевным бельем, одеждой, от которой ломится шкаф. Общей кроватью. С одним одеялом? С двумя?
«С одним, – подумал он. – Если у нее будет свое одеяло, она под него не пустит».
Катя вышла из ванны уже без одежды. Облокотившись на стену, она смотрела на мужчину, развалившегося на ее кровати. Никогда прежде она не думала о нем, как о мужчине. Парень, назойливый пацан – да, но мужчина? И все же Дима, небритый несколько дней, поросший черным волосом по рукам и ногам, не укладывался в голове, как юноша. Он был взрослым, сформировавшимся… По крайней мере, физически.
Кате нравились его тугие, крепкие мышцы, гибкое, подвижное, не закостеневшее от праздной жизни тело. Ей нравилось и то, как легко они понимали друг друга, как были ничего друг другу не должны.
Долгое время она представляла отношения исключительно как обязанности. Готовка, стирка, уборка, глажка – все те домашние дела, которые она не любила и избегала, но исполнения которых от нее ожидало общество, потому что она родилась девочкой. Сейчас ей было легко, удобно. Ничего на нее не давило, от нее не требовали больше, чем она была готова дать. Они хорошо подходили друг другу до тех пор, пока не вели совместный быт. Катю все устраивало.
До нее донесся тихий храп.
– Ублюдок, ты все же заснул.
В тот день, когда Дима привез ее из дома Лыкиных, они будто преодолели какой-то рубеж. Оба чувствовали это, но ничего не говорили. Дима начал оставаться у нее, и Катя приняла как данность то, что они засыпают и просыпаются в одной кровати. Часто они и в самом деле просто спали и ничего больше.