Деникинщина билась в сетях как пойманная птица. Буря всеобщего кризиса наконец закружила и ее святую святых — державшееся дольше всех Особое совещание. 29 декабря Астров, Бернацкий, Степанов, Челищев, Юрченко, Федоров, ее левый сектор, по квалификации Деникина, разразились злой филиппикой. Обличая свершенные правительством многообразные ошибки, поданная ими Верховному главнокомандующему записка указывала на главнейшие из них: «…допущение развития дурных нравов в армии и безнаказанность высших попустителей… отсутствие организованного, сильного аппарата центральной власти, объединенного в своем составе единым пониманием задач, стоящих перед властью, единством методов действий и полная изолированность от жизни и населения того органа, который являет собой весьма несовершенный суррогат власти». Составители записки требовали «немедленных решительных и ярких действий». В качестве таковых они предлагали роспуск правительства и реконструкцию всей центральной власти, создания вместо разросшегося и громоздкого Особого совещания правительства всего из семи лиц, включая троих от казачьих войск, с главой из числа наиболее близких к Деникину по духу и воззрениям. Одновременно правительство должно функционировать как Совет при главнокомандующем.
Но не успел еще Деникин как следует ознакомиться с этой запиской, как на его стол в тот же день лег доклад встревоженного председателя Особого совещания генерала Лукомского. В дни неудач, говорилось в нем, все ищут виновника: одни его видят в лице Ставки, другие — в «правизне». Отводя от них удар, составители доклада указывали, что причина катастрофы заключается вовсе не в политике, а в неустройстве тыла, ограбленного войсками, государственной стражей и контрразведкой. Перемена политического курса, подчеркивалось в докладе, породит еще более тяжелое положение. Лукомский выступил против реорганизации Особого совещания, прежде всего потому, что не верил в возможность «сговориться с казаками», которые считали, что пришла пора рассчитаться за все причиненные им ранее обиды. Харламов, в частности, говорил ему: «Когда Добровольческая армия занимала Орел, то с нами не церемонились и говорили очень твердым языком; теперь пора и нам заговорить другим языком».
Главнокомандующий выбрал среднюю линию. Он реорганизовал Особое совещание, но лишь внешне. Главой переехавшего в Новороссийск правительства остался Лукомский. Эти приказы, признавался впоследствии Деникин, означали невозможность опереться на либералов, нежелание передать власть всецело в руки правых, политический тупик и личную драму правителя, в широком плане — кризис российского либерализма.
Корабль белогвардейской государственности, получая одну пробоину за другой, накренился до смертельно опасного уровня. А удары Красной армии все продолжали нарастать. 2 января 1920 г. она взяла важнейшую железнодорожную станцию Лихую, 3 — Царицын, 6 — Таганрог, 7 — Новочеркасск. Тогда же вспыхнуло вооруженное восстание в осажденном Ростове, который был взят к исходу 10 января. За 2,5 месяца непрерывного отступления деникинцы откатились более чем на 740 км — от Орла и Среднего Поволжья до берегов Каспийского и Азовского морей: советские войска рассекли их армию на три части. Одна из них взяла курс на Крым, другая — на Одессу, третья — на Северный Кавказ. Южному фронту Красной армии 40 тысяч деникинцев сдались в плен; ей достались 750 орудий, 1 130 пулеметов, 23 бронепоезда, И танков, 400 паровозов, 1 220 вагонов и много другой техники и имущества.
Теперь даже самым рьяным фанатикам становилось ясно, что в «королевстве не все спокойно». Поклонение кумиру сменялось ненавистью к нему. Тучи отравленных стрел понеслись в сторону Деникина и его ближайшего окружения. Среди офицеров открыто велись совсем небывалые до того разговоры. «Во имя чего и кого воевать? Чтобы Шкуро в 30 лет дослужился до чина фельдмаршала? Чтобы Деникин прославился как Александр Македонский? Для блага спекулянтов? Казачьи политики кричат о защите древних казачьих вольностей, а кому они нужны, эти допотопные вольности? Казакам нужно лишь закрепить за собой свои земельные наделы. Так ведь они двадцать раз могли бы сами договориться с большевиками, не вмешайся в станичную потасовку разные Бычи и всякая прочая отрыжка керенщины. Этим нужна была казачья государственность, чтобы тешить свое самолюбие». Напоминания об ужасах советского режима белогвардейский офицер парировал: «Этих критиков, подлинно, хоть отбавляй! А знают ли, хотят ли здесь знать Совдепию? Кто из здешних мудрецов занялся всерьез изучением советского законодательства? Анекдотики преподносят на целый год господа журналисты… Как знать, а вдруг у нас не только не лучше, а хуже, чем у них?»
Белый стаи охватили сомнения, колебания, тяжелое прозрение. Гражданская война воспринималась уже как братоубийственная и начала вызывать отвращение.
