А вскоре Аня, спасаясь от Барановского и других надоедал, ушла домой, как ее ни упрашивала раскрасневшаяся и потная Машка, бескорыстно упивавшаяся успехом подруги, словно та некрасивая девчонка у Заболоцкого. Жаль, что не было в Доме офицеров никого способного разглядеть огонь, мерцающий в этом объемистом сосуде, даже Анечка и Левушка не умели еще по достоинству оценить нашу бедную Марию.
Всю ночь бушевала гроза и выл северо-западный ветер, выражая бессильную ярость автора, в течение уже восьми страниц не могущего свести своих юных героев наедине, но под утро этот самый ветер разогнал грозные тучи и улегся, как ни в чем не бывало, в окрестных лесах.
День был безоблачный и яркий, и любой взглянувший с высоты птичьего полета на Вуснеж, будь то действительно птица воробей, или пилот какого-нибудь небесного тихохода, или, наконец, мы с тобой, любезный читатель, мог бы заметить — по небесно-голубой озерной глади на встречу друг с другом плывут Лева Блюменбаум и Аня Бочажок.
Плыли они не буквально навстречу друг другу, Аня просто вела свой катамаран подальше от кишащего берега и взбаламученного купающимися мутного мелководья, а Лева профессиональным кролем (спасибо покойной бабушке, водившей его не на модное фигурное катание, а на плавание) направлялся к островам. Но маршруты их через несколько минут с неизбежностью должны были пересечься под тупым углом.
Видеть друг друга они не могли, поскольку одна гребла, как и положено, спиной вперед, а лицо другого, поднимаясь над водой для вдоха, поворачивалось в другую сторону.
Получив веслом по башке, Левушка громко произнес матерное слово, которое в таких случаях почему-то произносит бо́льшая часть населения нашей страны, поэтому, услышав женский голос: «Ой! Простите! Простите, ради бога!» — сам крикнул: «Извините, пожалуйста!» — и только потом различил полуголую солнечную Анечку и подумал, что от удара у него помутилось сознание и он грезит.
— Лева?!
— Аня?!
— Ты как тут оказался?
— Я на Острова плыву.
— Ого!
— Я на спор. Туда-обратно за полтора часа.
— А солдатам разве можно так далеко?
— Нельзя, конечно. Только здесь уж кто различит — погонов-то нет! — и Лева радостно рассмеялся неведомо чему. И Анечка рассмеялась тоже, глядя на его мокрое и сверкающее лицо.
— Больно я тебя?
— Да ерунда! — соврал Лева.
— Ну вот из-за меня ты проспоришь… А на что, кстати, спорили?
— На масло.
— Масло?!
— Ну, кто проспорит, неделю масло отдавать будет.
— Господи!..
«Бедный мальчик!» — подумала Анечка.
— А у меня тут бутерброды и яблоки… Хочешь? И чай в термосе. С лимоном.
— Нет, что вы. Спасибо… Да я еще успею, наверное.
— Никуда ты уже не успеешь. Давай забирайся. Будем полдничать.
Лева старался смотреть на лицо, а не на полуобнаженную грудь и голые загорелые плечи, но и лицо это, и глаза эти были не менее влекущими и дурманящими.
— Да, нет… Спасибо, Аня… Я, наверное, все-таки поплыву… Пока!
— Что?! Куда?! Назад, сукин сын!! Немедленно назад!! — это, конечно, возопила не генеральская дочь, хотя и она была удивлена и немного обижена, а взбешенный автор!
— Ты куда это собрался?! Ты совсем, что ли, идиот?! Его девушка — и какая девушка!! — приглашает, а он… Долго я вас, как Янковский Симонову с Абдуловым, сводить буду?! Парадоксель!! Живо назад и марш в лодку!!
— Не могу…
— Это почему?!
— У меня плавки спиздили… Дембель, наверное, какой-нибудь…
— При чем тут… Ты что, голый, что ли?
— Ну не голый… Но что ж, я в солдатских трусах полезу, как дурак?
— Полезешь как миленький!
— Да не могу я!.. У меня… Ну стоит все… В плавках было б незаметно, они эластичные… А тут… Прямо колом торчит!
— М-да… Нам бы ваши проблемы, господин учитель… Дурачок ты у меня все-таки… Короче — марш назад!
— Да что я теперь скажу-то? Жрать, что ли, захотел?
На это я ответил жестко, почти как дед Савельев:
— А меня волнует? Говори что хочешь, но чтоб свидание состоялось, в конце-то концов!
И свидание в конце концов состоялось!
Неуместную, по мнению Левы, эрекцию Анечка действительно заметила, в основном из-за того, что тот, пытаясь ее скрыть, принимал странные и неудобные позы. Генеральская дочь немного смутилась, но не так чтобы очень, никакой, как говорится, неловкости не произошло, это показалось ей скорее забавным и даже трогательным.
Но, едва надкусив первый бутерброд, Лева вдруг перестал жевать и сказал:
— Черт!!
— Что такое?
— Малафеевская лодка!
— Какая? — удивилась Аня. Слово «малафья» в те далекие годы было простонародным и непристойным названием спермы.
— Майора Малафеева. Прямо сюда идет. Он меня точно узнает.
— Так поплыли отсюда.
— Поплыли!
И приплыли они на те самые Острова, и остановились в маленьком укромном заливчике под сенью плакучих ив, и купались, и лежали рядышком на солнышке, и Аня, облокотясь, залюбовалась разомлевшим и, кажется, задремавшим Левой.
«Прямо Антиной какой-то… И темные ресницы Антиноя вдруг поднялись, а там зеленый дым… и ветерком повеяло родным… Господи, что же это я делаю?» — подумала Аня и, наклонившись, поцеловала Левушку в эти все еще мокрые ресницы, и эрекция, только что оставившая музыканта в покое, снова была тут как тут.
