Да, эрекция, фрикции, эакуляция — все было вроде бы как всегда, он даже не забыл, как учила его Поли, спросить: «Можно в тебя кончить?» (Анечка только застонала громче и еще крепче прижала к своему вздымающемуся лону напружинившийся Левин зад), все было как всегда, но по сравнению с ЭТИМ и неловкая возня с Рахматулиной, и все изощренности Полины Семеновны казались и были на самом деле просто постыдным и убогим мальчишеским онанизмом, обыкновенной, как говорили в казарме, суходрочкой!
Стало ясно как божий день, как гром среди ясного неба, что жить без ЭТОГО нельзя и не нужно, что только ради ЭТОГО и стоит жить, да и умереть ради ЭТОГО тоже стоит!
А Анечка, потрясенная самым первым в ее жизни полноценным и полновластным оргазмом, и даже не одним (все-таки противное какое-то слово, но как сказать? — «кончила», по-моему, еще гаже, а метафоры в этой сфере всегда смешны и пошлы, не экстазом же, в самом деле, это называть?), ах, Анечка, изможденная этими экстазами, была, кажется, изумлена и счастлива еще больше своего Антиноя, хотя и смущение легкое испытывала из-за своей нежданной половой осатанелости (так она выразилась про себя, тихо целуя Леву в укушенное плечо).
Вот и стала наша вздорная красавица настоящей женщиной, и поняла наконец, почему древние индийцы на своем санскрите называли совокупление «жемчужиной всех игр», и убедилась, что Анна Андреевна и Марина Ивановна нисколько не привирали и не приукрашивали, и даже Алла Борисовна, выходит, не врет — за ЭТО можно все отдать!
И когда Лева, опять-таки вспоминая заветы Полины Семеновны, робко спросил: «Тебе хорошо было?» — Анечка ничего не ответила, а стала снова целоваться — сначала в губы, потом везде — и, дивясь собственному бесстыдству, в итоге забралась на него и опять сделала ЭТО!
Судя по всему, как я и подозревал с младых ногтей, не только браки, но и некоторые половые акты совершаются на небесах.
А на земле Шура Сазонов и Фарид Махметов решали, что делать — уже три часа прошло, как Блюменбаум отплыл на остров Цитеру. Встревоженный Шурка предлагал поднять тревогу, но циничный и благоразумный Фарид сказал: «Ну если утонул, что ж теперь, уже не спасешь. А вдруг не утонул? Представляешь, какой шухер поднимется? Давай еще час подождем».
А Анечка, придя домой, обласкала всех: и Сашка, и Степку, и Ларису Сергеевну, и генерала, когда он пришел со службы. И предложила завтра устроить пикник, пообещав как-то по-особому замариновать мясо. Потому что завтра Лева со своим ВИА давал шефский концерт в рыбацком поселке и Анечка была совершенно свободна. А вот послезавтра, в воскресенье, они снова будут вместе и поплывут делать ЭТО!!
— Да-а-а, Тимур Юрьевич! Поздравляю!
— Ну что еще?
— Значит, все ваше хваленое христолюбие теперь побоку?
— В смысле?
— В коромысле! Как вы прелюбодеяние-то расписываете! Что-то тут вы сатану и ангелов его не поминаете. А это ведь, если я не ошибаюсь, смертный грех!
— Ну что уж сразу смертный…
— Не виляйте — грех или нет?
— Грех, конечно.
— Ну?
Баюшки-баю.
А и правда, младенец мой прекрасный, спи давай! Ничего иного автор тебе, к сожалению, предложить не в силах.
Ума не приложу, что же мне, Сашочек, с тобой делать-то? Увлеченный взрослыми персонажами, я ведь иногда вообще забываю, что ты существуешь.
И генерал, и дочка его непутевая, и ее инородческий избранник, и их соседи — стоят как живые перед глазами (боюсь, перед моими только), даже эпизодического Барка и противного Пилипенко вижу воочию, ну а тебя, пузырь, никак не разгляжу, расплывчато все и расфокусированно, и камера постоянно перескакивает на иные лица и виды.
А ведь ты уж небось подрос на Любкином густом молоке, уже головку держишь и улыбаешься, и темечко, наверное, заросло, а может, и ползать уже пробуешь.
Обращаюсь к своей дырявой памяти с набоковским призывом, но она говорить о грудных младенцах категорически отказывается, те, с которыми мне довелось нянчиться, вспоминаются уже прямоходящими и говорящими человеческим языком — к примеру, племянник Темочка, поучающий меня: «Не пей вина, Тямур, а то будешь плохим спортсменом!» (как в воду глядел), или младшая сестренка, мечтающая о кудряшках и умоляющая маму купить «детские бугуди», и, конечно, тезка твоя, сочиняющая в зимнем коньковском лесу сказку: «Жила-была девочка. И звали ее Грязь!» И как наш с Ленкой глупый хохот прервал сказительницу, так никто никогда и не узнал, что сталось с этою Грязью.
Или как другую мою сестру спросили после моего рождения: «Как назвать братца?» — и она, не задумываясь, отчеканила: «Тарапунькой!» (Был такой прославленный комический дуэт — Тарапунька и Штепсель, Штепсель спрашивает, например: «А что ты скажешь, Тарапунька, если собаки съедят Иосипа Броза Тито?» — а Тарапунька с комическим украинским акцентом отвечает: «Я кажу — приятного аппетиту!»)
