С конца января Суворов приступил к постройке новых укреплений, несмотря на стужу и набеги хищников, решив сократить протяжение кордона и соединить его с моздокской линией. Везде он был сам, всюду указывал и наблюдал. В апреле он проехал в Азов и дорогой назначил места для редутов на линиях сообщения, приказав тотчас же начать работу. Система укреплённых пунктов должна быть окончена в мае; не дожидаясь срока, он потребовал артиллерию для вооружения шанцев и несколько полков на подмогу. Подкрепление было нужно в виду цели, которую приходилось ему преследовать: преградить набеги хищников из–за Кубани, водворить спокойствие и оседлость между ногайскими татарами и быть в состоянии отражать турецкие десанты. Под началом Суворова было 12000 человек, в основном кавалерии; просил он ещё 2–3 полка пехоты и один конницы, что в итоге было всё–таки мало; но у него цифра никогда не играла главной роли. Он с замечательным искусством проектировал распределение войск по линии, не впав в обыкновенную при подобных условиях ошибку — излишнее раздробление сил. В крепости он назначил по две роты пехоты, в фельдшанцы по одной и меньше, до двух капральств; остальное — в резерв, крупными частями в важнейших местах. Войска упражнялись в строевых ученьях и манёврах, применительно к условиям и характеру местной войны. В донесении Румянцеву он прямо говорит, что количественный недостаток будет пополнен качественным достоинством: "не оставлю неизнурительного выэкзерцирования при наступлении лучшей погоды, дабы способностию сею увеличить число их". Он внушал своим подчинённым необходимость постоянной бдительности на линии.
Суворов старался влиять и на население: ласкал начальников и властных людей в ногайских ордах, шутил с ними, дарил их вещами и деньгами, обещал многое в будущем, служил за них ходатаем пред Румянцевым. Меньше 100 дней пробыл Суворов в этом краю, а между тем край был уже изучен, неприятель исследован, построено больше 30 укреплений, изменён порядок службы на кордоне. Набеги из–за Кубани прекратились; татары, охраняемые от волнений закубанских эмиссаров и от набегов хищников, успокоились, принялись за мирные занятия и стали убеждаться, что русские действительно имеют добрую для них цель. Умный, проницательный Румянцев оценил плодотворную деятельность Суворова на Кубани и отзывался о нем с удовольствием и похвалою.
Он не был так же доволен Прозоровским. Несмотря на одержанную в октябре 1777 победу, восстание распространялось. Многие русские продовольственные магазины были захвачены, сообщения Прозоровского с отрядами, крепостями и границей отрезаны. Положение русских сделалось критическим, некоторые посты с их отрядами были брошены на произвол судьбы. Правда в декабре восточная часть Крыма была уже очищена от мятежников, но явился новый претендент на ханство, Селим–гирей. Турция послала в Чёрное море, для поддержки татар, 8 военных кораблей. Генерал–майор Райзер, делая одни грубые ошибки, в заключение куда–то пропал со всем своим отрядом. В конце концов мятеж был усмирён, и Селим–гирей бежал.
В апреле Прозоровский получил двухгодовой отпуск по болезни, и на его место Румянцев назначил Суворова.
Когда Прозоровский ещё не уехал, Суворов сдал свой пост, приехал в Бахчисарай и там остановился, не сообщая Прозоровскому. Через несколько дней Прозоровский узнал об этом; имея отпуск в кармане, он известил Суворова, что приедет к нему для сдачи корпуса. Суворов сообщил через нарочного на словах, что по болезни принять не в состоянии. Тогда Прозоровский через того же посланного просит известить о часе, в который он может приехать на следующий день, но ответа и назавтра не получил. Из своего лагеря он послал в Бахчисарай адъютанта; адъютант вернулся и доложил, что Суворова нет дома, он ужинает у резидента, а на другой день собирается ехать к хану. Прозоровский понял, что Суворов не желает свидания с ним, и послал генерала Леонтьева, а сам отправился в путь. Но о выходке Суворова не преминул донести главнокомандующему.
Суворов нарушил военные приличия и даже простую вежливость, обязательную в отношениях образованных людей. Причины тому те же, что и раньше, только с новыми оттенками. Прозоровский, хотя не лишённый некоторого военного дарования, мог быть соперником Суворову только "по отвесу списочного старшинства", но в глазах Суворова этот "отвес" имел значение важного греха. Прозоровский был строгий блюститель всякого воинского порядка, даже наружного, благоговел пред Фридрихом Великим и любил кстати и не кстати толковать о тактике. В этих его качествах было уже немало такого, что претило Суворову. Кроме того, при своей мелочности и придирчивости, Прозоровский не отличался самостоятельностью. Когда 12 лет спустя его назначили главнокомандующим в Москву, то Потёмкин написал Екатерине, что она выдвинула из арсенала старую пушку, которая несомненно будет стрелять в назначенную ей цель, ибо своей не имеет, но зато может запятнать Государыню кровью в потомстве.
