Перейдем к состоянию здоровья короля. Здесь картина будет не лучше. 29 декабря 1574 года Зунига пишет Рекесансу, правителю Нидерландов, спрашивающему, не болен ли король: «Появилась боль в груди, где у него есть впадины, он чувствует себя плохо, полагают, что он долго не проживет. Так говорят, но это одни разговоры. Кажется, у него задето легкое, как и у его брата. Поэтому он пьет одну воду и никогда не брал в рот ни капли вина». Зунига осторожен, однако чувствуется, что он был бы рад, если бы дни Генриха III были сочтены.
Посланники Святого Престола настроены не оптимистичнее язвительного испанца. В письме кардиналу Галли от 20 сентября 1574 года нунций Сальвиати (флорентинец и поэтому находящийся в хороших отношениях с Екатериной) откровенно пессимистично высказывается относительно будущего брака короля и его последствий: «Если король женится, мы вряд ли увидим потомство. Врачи и хорошо знающие его люди полагают, что у него очень плохая конституция и он проживет совсем недолго. Кроме того, по природе он склонен к сладострастию, однако так слаб, что если проспит не в одиночестве две или три ночи, то неделю будет вынужден оставаться в постели. Если Вашему Высочеству станет известно, что король неважно себя чувствует, вроде теперешнего случая, когда он три дня провел в постели, то вы можете считать, что причина тому — любовь». Не зная об этом, Сальвиати был ясновидящим. Еще более замечательны его слова о будущем, каким оно ему виделось в том случае, если король не оставит наследника: «Когда Господь призовет к себе короля, принимая во внимание положение в королевстве, мне кажется, мы можем предвидеть, что, каким бы ни был его преемник на троне, если он хочет быть принятым и править, то он обязан быть католиком». Нельзя лучше сказать о главной проблеме, занимавшей нацию с 1584 по 1593 год и разрешившейся только с отречением Генриха IV в Сен-Дени.
Не менее удивительно, что далее нунций говорит о королеве-матери. Пока она у власти, какой бы ни был заключен договор с мятежниками, «своими лживыми действиями Екатерина может принести зло обществу и отдельным лицам». Итак, нунций столь же резко нападает, как и гугеноты, на ту, против которой вышло в свет «Великолепное описание жизни, деятельности и распущенности королевы Екатерины Медичи».
Посол Святого Престола архиепископ Франгипани проявляет к молодому королю не больше симпатии, чем нунций Сальвиати. Вот что он пишет 5 октября 1574 года о положении в королевстве: «Истинным лекарством от всех зол этого королевства будет король, имеющий вес и значение, знающий, что такое быть королем, и стремящийся к этому. Тогда все встанет на свои места. Этот молодой человек не обладает ничем из вышеупомянутого, ни с точки зрения ума, занятого праздностью и сладострастием, ни с точки зрения здоровья… Я думаю, он не проживет и нескольких месяцев. В свои 24 года он почти все время проводит дома и очень много в кровати. Его надо сильно пришпоривать, чтобы заставить что-либо сделать».
Такие неблагоприятные и критичные отзывы станут понятнее, если мы обратимся к мнению испанских политиков. Принимая во внимание враждебное отношение испанцев к Франции, надо заметить, что Мадрид и Рим были бы рады увидеть во Франции инквизицию, которая единственная могла покончить с ересью, чего никогда не собиралось делать королевское правительство. Отказ подчиняться решениям Совета 30-ти только усилил недовольство Святого Престола. Сторонник радикальных мер, посол Франгипани выступал одновременно за изъятие имущества иммигрировавших руководителей Реформации и за казнь находящихся в Бастилии маршалов, однако был против передачи церковных средств в казну короля. Восстановление мира во Франции путем переговоров не соответствовало жестокой политике террора, за которую высказывались Испании и Святой Престол. Генрих III не был человеком, способным проводить такую политику, и такие ультрареакционные дипломаты, как Зунига, Сальвиати и Франгипани, прекрасно это понимали и предпочли бы, чтобы он исчез, а на смену ему пришел бесспорный сторонник католицизма.
Для восстановления мира нужна была другая личность, более сильная и уверенная в себе, нежели молодой 24-летний король, которого ко всему прочему в тот момент больше политики занимали другие дела, доказательством чему служит шок, который он испытал, узнав о неожиданной смерти Марии Клевской-Конде.
