Король должен первым подать пример, если хочет, чтобы эти максимы соблюдались. Он должен изменить двор, но «чтобы его изменить, ему следует измениться первому». Ему следует рано вставать, читать депеши, диктовать секретарям ответы. Ему, а не государственным секретарям просители должны адресовать свои прошения и жалобы, ибо всем следует знать, что он единственный источник милостей, «поступая так, все будут благодарны одному королю и последуют за ним одним». Коснувшись ядра своего правительства, король должен пересмотреть состав своего Совета, ставшего чересчур многочисленным. Кроме того, ему надлежит распустить финансовый Совет, созданный самой королевой-матерью, и вернуться ко временам своего деда Франциска, когда все решалось на частном совете, занимавшемся в первую очередь делами государства и лишь во вторую — бесконечными делами подданных.
В заключение Екатерина призывала действовать как можно скорее и не медлить с предложенными ею реформами: «…так как если он не сделает этого сразу, он уже никогда не сделает». Вне всякого сомнения, она могла сама провести эти реформы, поскольку до того момента пользовалась всей полнотой власти. Но, выступая в качестве собственного адвоката, она не упускала случая сослаться на обстоятельства: «Если бы я была в его (Генриха III) положении», то есть с такой властью и свободой действий (по крайней мере, она так говорила), «я бы это сделала». Настаивая в последний раз на просьбе сделать то, что она предлагает, она призывала своего сына перейти к действиям: «Он может все, если захочет».
Привыкший слушаться мать, Генрих последовал в Лионе некоторым ее советам. Он уменьшил Совет до восьми членов: канцлер Бираг, епископы Орлеана, Баланса и Лиможа, Л'Обеспин, Монлюк, Поль де Фуа, Пибрак, Шеверни, Белльевр и Морвиллье. В случае необходимости в Совет могли входить принцы крови, но только по приглашению короля. Белльевр был назначен суперинтендантом по финансам, что фактически упразднило Совет финансов. Кроме того, Генрих стал выслушивать содержание депеш и отвечать на них. Государственные секретари, взявшие на себя обязанность вскрывать письма и самим решать срочные дела, вернулись к своей первичной функции — простых редакторов приказов короля и Совета. Кроме того, никакие награждения и назначения на должность не имели силы, если на соответствующем документе на стояла собственноручная подпись короля.
В противоположность тому, что пишет о трудолюбии короля и этой стадии реформ Ж.-Г. Мариежоль, Генрих никогда не терял склонности к работе, проявленной еще в раннем детстве. Доказательством его усердия в ведении дел служит его обширная переписка. Достаточно прочитать его письма государственному секретарю Виллеруа, чтобы понять, что он был в курсе всех событий и всегда сообщал о своих решениях. Только в те моменты, когда он, как говорили, «уходил в религию», он оставлял на «свою добрую мать» и верного Виллеруа заботу о делах. В этом отношении его можно сравнить с Филиппом II, невероятно бюрократичным королем. Не исключено, что в области религии Генрих III мог находиться под влиянием примера почти монашеской жизни монарха-отшельника Эскориала.
Вполне вероятно, что он подражал суровости испанского двора, когда, приехав в Лион, старался изменить нравы куртизанок и привить двору строгий этикет. Генрих терпеть не мог фамильярности, а между тем постоянно был окружен наглыми проси гелями. Зунига пишет 12 сентября Филиппу II, что только два-три человека имеют свободный доступ к спальне короля. Во время еды к нему можно обратиться, только соблюдая определенный этикет. Венецианец Морозили сообщает, что стол короля был отделен специальным барьером, блюда ему подавали дворяне, а не лакеи. В спальню короля нельзя было войти до тех пор, пока король не оденется. Так Генрих III стремился укрепить уважение к власти и утвердить свое достоинство. Но то, что позже, в правление Людовика XIV, не вызвало никаких возражений, при Генрихе III стало настоящим скандалом, и многие знатные дворяне предпочли вернуться в свои владения. Недовольство было настолько всеобщим, что король был вынужден отступить. Десять лет спустя он захотел вернуть эти порядки, но натолкнулся на прежнее сопротивление. Однако Генриха очень занимал этот вопрос, и он записал в небольшой книжечке целую серию правил поведения. Они стали первыми законами этикета, вошедшими в практику при дворе Франции с XVII века.
