Как Генрих мог не благотворить своим самым ближайшим слугам? Еще до своего приезда в Лион он назначил Виллекье первым дворянином своей спальни, каковую должность ранее исполнял кардинал де Рец, пользующийся полным доверием Екатерины. По ее настоянию Генрих согласился частично изменить свое решение. Рец и Виллекье сменяли друг друга каждый семестр. Однако она напрасно пыталась отговорить сына от назначения Белльгарда маршалом Франции, в то время как живы четверо носителей этого титула. Таким же образом Генрих ввел пятую должность государственного секретаря для Болье-Рюзе. Король собирался единолично распоряжаться наградами и должностями. Так, Ларшан стал капитаном гвардейцев, хотя после смерти прежнего капитана королева-мать отдала эту должность Лансаку. Суврэ, он же Ля Год, отвечал за гардероб. Все эти люди сопровождали Генриха в ссылке и получали теперь нечто вроде вознаграждения за свою преданность. По этим назначениям было видно, что король хочет видеть вокруг себя испытанных друзей. В конечном итоге он последовал совету матери и окружил себя небольшой группой людей, преданных ему одному. Но по велению судьбы сложилось так, что общественное мнение было недовольно его действиями и почти всегда трактовало их в отрицательном смысле.
Предоставим слово государственному секретарю королевы Елизаветы, лорду Уолсингейму: «К несчастью для герцога Анжуйского, он обладает тем недостатком, что ни один из его портретов, даже работы самого Жане (Франсуа Клуэ), не могут передать удивительное я-не-знаю-что, данное ему от природы. Его глаза, его рот, когда он говорит, его мягкость, приводящая в восторг тех, кто имел честь увидеться с ним наедине, не поддаются описанию ни пером, ни кистью. У него красивая и столь пропорциональная рука, что, кажется, она не будет выглядеть завершенной, пока в ней не будет скипетра. Не спрашивайте меня, сколько побед он одержал, если Так хорош собой. Он не знает и о сотой доли своих завоеваний».
Без сомненья, автор приведенного описания несколько преувеличил, поскольку Генрих был в то время претендентом на руку королевы Елизаветы. Но нельзя отрицать, что принц обладал шармом, элегантностью и изысканным вкусом. Как справедливо заметил венецианец Жан Мишель: «Все его бравурные инстинкты и серьезные замыслы исчезли без следа. Он настолько предается праздности, настолько наслаждения занимают его жизнь, настолько он избегает все занятия, что это всех ставит в тупик. Большую часть своего времени он проводит в обществе дам, благоухая духами, завивая себе волосы, надевая разные серьги и кольца. Он совершенно не заботится о расходах на его элегантную одежду. Он очаровывает дам тысячью способов, особенно даря им игрушки, которые стоят ему огромных сумм, да с таким видом, будто он получает от них то, что хотел». Еще более черными красками пользуется Зунига, в письме к Филиппу II от 22 сентября 1574 года, выказывая лживое восхищение: «Каждый вечер король присутствует на празднествах, танцует всю ночь. Вот уже четыре дня он носит костюм из фиолетового сатина, на котором неисчислимое количество складок и разрезов, из которых проглядывают пуговицы, белые, красные и фиолетовые ленты. Он носит серьги и коралловые браслеты. Всем этим он показывает, что он представляет собой на самом деле, так что мне остается лишь стать его капелланом и молиться за его спасение». Суровый и добродетельный кастилец (разве его король Филипп II не одевался только в черное?) не мог не возмущаться чрезмерной элегантностью короля Франции. Действительно, Генрих только что снял траур по своему брату. Но не он один носил серьги и прочие украшения. Антуан де Бурбон, отец Генриха IV, и сам Карл IX тоже носили серьги. Маршал Филипп Строззи носил в ухе жемчужину. Робер де Ля Марк, из дома герцогов де Буйон, вообще имел обыкновение покрывать себя драгоценностями. Франсуа де Карнавале без всяких колебаний надевал жемчужное колье. Король лишь следовал моде времен Франциска I. Он отойдет от нее только в конце своей жизни.
Заслуживает внимания другое замечание испанского дипломата: «Всем этим он показывает, что он представляет собой на самом деле». По мнению Зуниги, король поступал так, будто был противоположного с ним пола. Совершенно очевидно, что в отношении внешней изысканности Генрих давал простор своим критикам. Но в XVI веке не понимали такого поведения и не могли судить с позиций XX века. Вопрос заключается в том, не было ли у Генриха подсознательной склонности к гомосексуализму, о чем с большей или меньшей степенью понимания писали дипломаты.
