Короля ждало новое разочарование. Встав во главе лиг и приняв участие в их организации, он должен был констатировать, что члены ассоциаций имеют сомнения относительно его намерений. Знать Пикардии не приветствовала изменений, нарушавших их привилегии. Они подписались под текстом ассоциации клятвой защищать религию и способствовать укреплению власти короля, но собирались участвовать в этом деле только в том случае, если их свободы и привилегии останутся неприкосновенными. Городские буржуа проявляли не больше пыла. Гак, Амьен выгнал Жака д'Юмьера, приехавшего с 300 всадников с предложением для жителей вступить в Лигу. 19 февраля король писал, выражая свое неудовольствие, д'Юмьеру: «Я бы хотел, чтобы города вступали в Лигу без подобных затруднений». Однако он освободил амьенцев от вступления в ассоциацию за 8000 ливров. Быть может, разозлившись, он освободил бы от военной обязанности все города за добрые наличные деньги? Большинство депутатов Штатов были убеждены в необходимости поддержки монарха. Так, один из них, Шалон, сказал королю: «Все лиги и ассоциации в монархическом государстве имеют важные последствия. Для подданных короля невозможно вступить в какую-либо лигу, не желая иметь во главе ее своего монарха».
Стоять во главе лиг провинций, неизвестно, вступивших в них или нет, не рассчитывая на усердие их членов, не иметь финансовых возможностей проводить свою политику — таков был в начале 1577 года незавидный удел Генриха III. Его затруднения усиливались отказом двух первых сословий объявить войну гугенотам. За неимением лучшего он возложил все надежды на поездку своих представителей к королю Наваррскому, принцу де Конде и Данввилю. Но когда посланцы вернулись, они не привезли с собой ничего обнадеживающего. Принц де Конде просто отказался от предложений «так называемых Генеральных Штатов Блуа». Дипломат король Наваррский, в отличие от своего кузена, принял послов доброжелательно. Ведь ему надо было показать себя в лучшем свете, принимая во внимание, что ветвь дома Валуа может угаснуть, так как ни герцог Алансонский, ни Генрих III не имели наследников. После своего бегства из дворца он присутствовал на протестантской молитве в Алансоне, но затем три месяца отказывался исполнять обряды новой религии. В глубине души он предпочел бы сохранять нейтралитет. Но поскольку в силу обстоятельств он оказался во главе протестантского движения, то вновь стал гугенотом, не переставая благоволить к католикам. Когда депутат духовенства епископ де Вьенн напомнил ему о бедах войны, его глаза наполнились слезами, он составил письмо «к господам, ведущим заседание Штатов» с просьбой пересмотреть вопрос о религиозном единстве. В приложении к письму он просил заверить короля в его верности и высказывался за политику примирения французов, которая, по его мнению, одна была способна положить конец бедам и несчастьям королевства. В 1577 году Генрих Наваррский уже был лучшим союзником Генриха III и прилагал все усилия для установления мира между католическим большинством и протестантским меньшинством.
Другой Бурбон, герцог де Монпансье, поехавший к Дамвилю, вернулся ко двору сторонником умеренности. Он последовательно обратился с речью ко всем трем сословиям, выступая адвокатом терпимости. Он не поколебал мнения двух первых, а третье нашло такую позицию благоприятной для объединения в одной религии, но по-прежнему «без войны».
Война была камнем преткновения. Плохие новости с Юга, нежелание Штатов предоставить необходимые средства, влияние герцога де Монпансье играли на руку сторонникам мира. Откажется ли Генрих III от своих проектов? На это указывает один из отрывков из письма короля от 3 февраля к Мовиссьеру. Говоря, что он ждет возвращения послов от принцев и Дамвиля, король добавлял, что в случае неудачи он прибегнет к силе с надеждой на помощь Господа в этой справедливой ссоре, которая «больше его, чем моя». Если Генрих III упорно шел по дороге войны, то делал это не из фанатизма, а из желания стереть унижение «мира Монсеньора» и получить у Штатов необходимые финансы. У него не было денег и война отняла то, в чем были сильны гугеноты. 2 марта король вновь поставил на рассмотрение Совета вопрос о единстве веры. Как и следовало ожидать, герцог де Невер остался непримиримым. Королева-мать, наоборот, выступила в защиту мира, так как только сохранение королевства могло привести к объединению подданных в одной религии, иначе вместе с королевством погибнет и религия. Генрих III высказался в том же направлении. Но поскольку ему отказывали в средствах, он не мог восстановить единство веры. Проявляя осторожность, он добавил, что «желает быть преданным вере, как никто другой» — это было правдой — но, говоря так, он указывал на герцога де Гиза, не называя его, уже начинавшего быть болезненным шипом, наряду с гугенотами.
