Никогда больше за время своего трудного правления Генрих III не будет большим хозяином своей политики. Мирный договор Бержерака даст стране семь лет практически постоянного мира. Чем же займется король, избавившись от тяжелого ярма войны? Окунется в удовольствия или посвятит себя другим целям? Прежде чем ответить на этот вопрос, попытаемся проанализировать личность Генриха III, человека и короля, и пролить свет на тайны его поведения в широком и узком кругу людей.
В 1787 году, посвящая Калонне «Историю Генриха III», аббат де Совиньи приглашал прочитать «историю самого слабого и несчастного из королей», добавив при атом, что нет такого француза, который бы не поздравил бы себя, живя в правление Людовика XVI, «добродетельного монарха», наделившего своим доверием главного контролера по финансам. Но аббат не мог предвидеть, что через пять лег Людовик XVI присоединится к Генриху III у позорного столба истории. «Слабость характера монарха умаляет даже его достоинства, сожалеет он в конце книги, она отдает его пароды во власть анархии и в глазах потомства является самым тяжким преступлением королей».
Накануне революции такое обвинение в слабости главном недостатке государственного руководителя было серьезным. Но после революции запачканный портрет Генриха III оказался уже полностью написан черными красками. До середины XX века и появления работ Пьера Шампьона почти все историки без исключения отказывались находить хоть что-либо хорошее в Генрихе III. В «Истории королевского дома», вышедшей в 1934 году, один старательный университетский преподаватель, Гастон Додю, собрал всю критику в адрес Генриха III в настоящую связку плетей для беспрецедентной порки короля «любимчиков».
Внимательное чтение статьи Г. Додю позволяет выделить содержащиеся в ней разнообразные оценки, почти всегда отрицательные. Так лицо короля представляется нам «потрепанной и хитрой физиономией», с «косым взглядом» и «намеком на бороду на подбородке». Таким же образом судится о вере короля, его «неустойчивой ортодоксии». Делая обзор материалов, которые можно найти у Брантома, Л'Эстуаля и де Ту, Додю вынужден констатировать, что они выражают чаще всего умеренную точку зрения и даже иногда благоприятную для Генриха III.
Но если Додю и соглашается, что нельзя слепо доверять словам Агриппы д'Обинье, открытого противника Генриха III, то тем не менее пишет, что «его свидетельство не теряет от этого своей значимости, так как выражало мнение о короле самых разных слоев».
В отличие от Пьера Шампьона, Додю ничего не нашел в «Истории Франции от Франциска I до Людовика XIII» Пьера Матье (ценной достоверной информацией об эпохе), что «подняло бы в наших глазах Генриха III». С той же радикальной краткостью он интерпретирует сведения, содержащиеся в депешах иностранных послов Италии, Испании, Англии, Германии или папских нунциев. Ясно, что он не прочитал их с пером в руках, как это сделал Пьер Шампьон. Он пишет, что «все послы, аккредитованные у Генриха III, говорили о нем теми же словами, что и его подданные» — утверждение крайне надуманное и неточное. Знание корреспонденции короля — четыре тома которой сегодня опубликованы, а неизданная часть доступна для чтения в фондах Шампьона в Библиотеке Института — полностью разоблачает это так называемое совпадение в докладах дипломатов и чувствах подданных короля.
Подойдя к этой стадии своего анализа, Додю все же спрашивает себя, не нашел ли Генрих III себе защитника из уважаемых современников. Первый среди них Луи де Гонзага, герцог де Невер, в небольшой работе, вышедшей в 1590 году и озаглавленной «О войне января 1589 года». Признавая герцога де Невера уважаемым свидетелем и адвокатом Генриха III, Додю тем не менее заключает, что его защитительная речь показывает короля как «инструмент и игрушку в руках распутников» утверждение неправомерное. Если окружение Генриха III и было зачастую свободно в нравах, то оно никогда не было «распутным» в религиозном смысле слова. Не менее удивительно читать вышедшее из-под пера Додю утверждение, что герцогу де Неверу не удалось отвести умершего короля «от двойного обвинения в ереси и тирании». За исключением самых ярых противников Генриха (скорее членов Лиги, чем гугенотов) ни один беспристрастный современник не обвинял короля в тиранстве и еретичности или в том и другом сразу.
