Совершенно очевидно, что Шантонне добивался аудиенции у королевы с намерением пожаловаться на быстрое распространение ереси. При дворе он встретил много знатных дам, которых можно было бы заподозрить в инакомыслии. Одна из них, которую он называет Кюрсо, не кто иная, как госпожа Крюссоль д'Юзэ, близкая подруга Екатерины, очень любимая ее детьми. Королева звала ее «моя сивилла». Позднее Генрих III адресовал ей письма, полные острот и мнимого ухаживания. Герцогиня д'Юзэ действительно была умеренной католичкой, что не могло не волновать Шантонне. Но его переполняла радостью возможность сказать Филиппу II, что королевские дети больны, а Франция воюющая сама с собой раздробленная страна. Депеша, отправленная незадолго до путешествия двора по королевству, еще раз доказывает его постоянную подозрительность. Упоминая о договоре между Луи де Конде и Жаком Савойским, герцогом Нему ром, он пишет: «Принц де Конде в одном письме утверждал, будто герцог Немур хотел выкрасть и увезти с собой герцога Орлеанского. Принц опубликовал опровержение и оправдался, процитировав сказанное по этому поводу герцогом Орлеанским. С тех пор Конде и Немур не разговаривают друг с другом. Я знаю, что принц де Конде хотел бы услышать от герцога Немура, что он считает его хорошим и верным родственником, преданным подданным Его Величества Короля. Но я знаю также, что герцог Немур никогда не хотел такое сказать».
Ясно, что Шантонне не был недоволен враждебностью даже замаскированной внешним согласием между домами Бурбонов и Гизов. Именно на этом антагонизме и построит Филипп II свою будущую политику во Франции. К счастью для королевы-матери, исчезновение Антуана де Бурбона (главы дома Бурбонов) и герцога Франсуа (главы дома Гизов) дали ей передышку. Генриху де Бурбону, сыну Антуана, было 11 лет, а сыну Франсуа, Генриху Лотарингскому, 9 лет. Отягощенный годами коннетабль де Монморанси после своей неудачи с Дре и Конде стал более миролюбивым и мечтал только о том, чтобы унаследовать при дворе место Антуана де Бурбона. Благодаря ослаблению «партий», Екатерина 4 года могла спокойно править, конечно, не без осложнений, но и без мятежа, с властью, которой никогда раньше у нее не было. Она воспользовалась этим для представления Карла IX его подданным и восстановления лояльного отношения французов к короне.
С момента смерти Франциска II непризнанной, но явной задачей обеих партий было опекунство над малолетним королем и его матерью. Луи де Конде после некоторых колебаний вскоре отказался от этой затеи. Франсуа де Гиз, наоборот, попытался, силой привел короля и регентшу в Париж, и добился успеха. Гизы безуспешно пытались разделить обоих братьев Карла IX с их матерью. Союзник Гизов, герцог Немур даже задумал бегство герцога Орлеанского в Лотарингию. Все же королеве удалось сохранить при себе всех своих детей. Ей помогла поддержка другой партии, стоящей в оппозиции к той, которая хотела сделать из нее и ее детей заложников и диктовать им свою волю. Для этого ей понадобилось завоевать доверие и симпатии реформатов. Екатерина твердо отказалась от политики тотальных репрессий против ереси, выработанной Генрихом II, и ввела политику терпимости. Наполовину иностранка, она не обладала реальной властью. У нее не было других средств, кроме собственного ума и ловкости. Она полагала, что ее великодушная политика позволит ей к ее вящей славе управлять событиями. Но именно они диктовали ей ее решения. Она сама признавала, что изо дня
в день решала различные вопросы согласно обстоятельствам. Вынужденная идти от уступки к уступке, она не могла ограничивать требования реформатов. А главы католиков оказались перед выбором между Римом и Женевой. Исходя из этого становится понятным волнение посла Филиппа II по поводу «питания» молодого короля и его братьев. Какова была бы судьба Екатерины, если бы Луи де Конде ответил на ее призыв, привез в свой лагерь и поставил во главе армии гугенотов? Ей посчастливилось избежать того, что стало бы сомнительной авантюрой. Насильственное возвращение в Париж привело ее к пониманию того, что она больше не в силах удерживать равновесие между двумя конфессиями. Народные массы, столица и большой город Париж, ответственные чины государства, все ясно показали свою самоотверженную преданность галликанской церкви и Риму. Конечно, по мере возможности она продолжала применять на практике принципы умеренности, которые хотела бы сделать ведущими в управлении государством. Но отныне в ее глазах реформаты стали отдельным от нации меньшинством.
