В Фонтенбло Екатерина организовала серию праздников и развлечений, надеясь таким образом заставить обе партии забыть свою взаимную враждебность. Думая их объединить, она отказалась подчиняться Совету 30-ти. Не менее решительно она была настроена открыто больше не покровительствовать гугенотам. Она решила придерживаться золотой середины и избегать крайностей. Не следовало ли ей заставить противников померяться силами в театральных битвах? 12 февраля, после прекрасного обеда в доме герцога Орлеанского, состязание столкнуло две группы из 6 дворян. Первую возглавлял католик дю Перрон (Альбер де Гонди). Предводителем второй был немец, тоже католик, граф Ринграв, Филипп де Сальм, полковник немецких войск на службе у короля. Поединок прошел перед входом на псарню, с обеих сторон которого разместили зрительные места для дам и кавалеров. В заколдованном дворце, охраняемом дьяволами, знатные пленники гигант и карлики ждали своих освободителей. У входа на закрытую площадку один отшельник звонком должен был объявить начало состязаний. В сопровождении 6 нимф вышли 6 отрядов со знатными господами во главе и построились перед «театром», где находился молодой король. Эго был сигнал, которого ждал отшельник, чтобы позвонить в свой звонок. Тут же выехали возглавляемые Луи де Конде защитники «заколдованного замка». Он, конечно, сражался во славу дам и «сделал все, что можно желать не только от мужественного и доблестного принца, но и от самого ловкого кавалера в мире».
На другой день 12 греков и 12 троянцев (понимайте католиков и гугенотов) спорили о красоте одной дамы и разрешали силой оружия столь трудный вопрос. Конные состязания в духе средневековья с элементами античности сменялись буколическими спектаклями. Королева обратилась к Ронсару с просьбой написать пастораль, сопровождаемую звуками лиры (на самом деле виолы). На этот раз роли распределялись между королевскими детьми и молодыми принцами. Герцог Орлеанский стал Орлеантэном. Франсуа-Эркюль Анжуйский — Анжело, Генрих Наваррский — Наваррэном, молодой де Гиз-Гизэном, Маргарита, конечно, — Марго. Что касается пастушки Катерины, само собой, ее играла королева-мать.
Будущий Генрих III, впоследствии большой ценитель языка, красноречие которого никто никогда не оспаривал, впервые стоял на сцене и декламировал стихи Ронсара:
Марго ответила Александру-Эдуарду:
Удивительное заявление! Но Александру-Эдуарду было всего 14 лет, а Маргарите 11. После этого семейного праздника, выразившего почтение Карлэну (Карлу IX), королева вскоре организовала постановку «Прекрасной Женевьевы» Ариосто. Заключительные слова произнес Мовисьер, посол Франции при Елизавете Английской. Слова эти по духу и форме очень близки к Шекспиру. А зрители могли приложить их к самим себе:
Итак, для всей знати, утомленный лишениями военной жизни, двор казался средоточием наслаждений.
В свите королевы находилось 80 придворных дам. Очень скоро их прозвали «летучим эскадроном». Одетые в золото и шелка, подобные богиням, но милые и любезные как смертные, они верно служили королеве и одерживали много побед. Луи де Конде, «красивый молодой принц, который всегда поет и смеется», оставил прекрасную вдову маршала де Сен-Андрэ ради кокетливой Изабелла де Лимей, при этом нимало не заботясь о своей умирающей невесте Леоноре де Руа. Он забыл свою партию, флиртовал с Визами, за что министры реформаты бранили его, и что Кальвин воспринимал крайне болезненно.
