— А потом, — сказал он, — приходит время Ритуала Крови. Когда молодому Гронтару исполняется тринадцать циклов, он обязан доказать, что достоин имени. Убить зверя. Сразить врага. Иногда — другого претендента, если так решит судьба. Только кровь и победа дают право стать полноценным членом клана.
Он снова ударил кулаком по столу, но на этот раз тише.
— И не думайте, что у нас есть... — Таргус скорчил гримасу, подбирая слово, — любовь. Мы не связываем себя чувствами. Нет времени на нежности, когда жизнь — вечная битва. Союзы между самцами и самками — это вопрос чести, силы и расчёта. Сильный охотник? Великая воительница? Они скрепляют род, дают новую кровь.
Он выпрямился, гордый, словно высек из воздуха живую статую силы.
— Уважение. Верность клану. Честь и сила. Вот что важно. Не любовь.
На мгновение в помещении повисла тишина, тяжёлая и уважительная. Даже Джек, который обычно отпускал шутки в такие моменты, только молча кивнул, признавая правоту своих суровых союзников.
А Талирия задумчиво смотрела на Таргуса, словно через его слова приоткрывалась древняя, чуждая, но всё же по-своему прекрасная культура.
Повисло напряжённое молчание. Тишину нарушил Эд, лениво откинувшись на спинку кресла:
— Прям как в Спарте, — протянул он с ухмылкой.
— Что? — нахмурился Таргус, не поняв.
Эд усмехнулся, пожав плечами:
— Спарта. Был такой город на Земле... очень давно. У них тоже выживали только сильнейшие. Слабых младенцев сбрасывали со скалы.
Таргус пару секунд молча переваривал эту информацию, а потом недоверчиво фыркнул:
— Вы сбрасывали своих детей со скал? — переспросил он, глядя на Эда так, будто тот только что признался в поедании младенцев на завтрак. — Варвары, — добавил он с тяжёлой усмешкой, качая головой.
Эд открыл было рот для ответа, но Джек, до сих пор молчавший, только ухмыльнулся и сказал, почти шепотом:
— Да уж... и кто бы говорил.
Они переглянулись, и вдруг в комнате повеяло странным, почти тёплым пониманием: как бы разные ни были их миры, кое-что объединяло их всех — борьба за жизнь.
Талирия, внимательно слушавшая, слегка наклонила голову и тихо добавила, почти как бы про себя:
— Логично... Но крайне неэффективно.
Эд прыснул со смешком, а Таргус озадаченно нахмурился, словно пытаясь решить, согласен он с этим или нет.
Джек усмехнулся, склонив голову набок:
— И всё-таки странно, — задумчиво сказал он, водя пальцем по краю стакана. — Похоже, только у людей эмоции и любовь стоят на первом месте. У вас, у Гронтаров, всё вокруг силы и выживания. У Китари — логика и разум. У Ска'тани, конечно, эмоции тоже есть, но там... больше хитрость и расчёт, чем настоящее чувство.
Он сделал паузу, глядя в никуда, словно пытаясь нащупать объяснение.
— Выходит, среди всех рас галактики только мы действительно способны любить... — тихо добавил Джек. — Настоящей любовью. Без расчёта, без договоров. Просто... так.
Эд вздохнул и откинулся на спинку кресла, глядя на потолок:
— Раньше... — проговорил он с тяжёлой грустью в голосе. — Раньше рас было куда больше. Но Сверхразум в свое время уничтожил тысячи цивилизаций.
Он замолчал на мгновение, словно прокручивая в голове образы давно исчезнувших миров.
— Может, среди них тоже были те, кто умел любить. Кто знал, что такое жить не только ради силы или выгоды. — Эд усмехнулся безрадостно. — Но теперь... среди тех, кто остался, только мы.
Он посмотрел на Джека долгим взглядом, в котором чувствовалась и печаль, и тихая гордость.
— Только люди.
Джек медленно поднял глаза, и в его взгляде впервые за весь вечер проступило что-то тяжёлое, непередаваемо глубокое. Он не ответил сразу. В груди росло странное, почти болезненное чувство — как осознание того, что на их плечах лежит не просто выживание... а сохранение самой сути чего-то великого, почти святого.
"Может, именно в этом и есть наша сила," — подумал он. — "Не в оружии, не в численности, не в технологиях... а в умении любить. В способности идти до конца ради тех, кто нам дорог."
Он сжал кулак, незаметно для остальных, словно давая себе немой обет.
Никто не отнимет у них это чувство. Ни Сверхразум, ни Вайрек, ни даже всесильные Нарры.
Любовь останется.
Тишина повисла над столом. Несколько долгих мгновений каждый был погружён в свои мысли. В этом молчании звучала память о тысячах исчезнувших миров и о той хрупкой искре, которую люди ещё носили в себе.
Первым тишину нарушил Таргус. Он громко хмыкнул, скрестил руки на груди и посмотрел на Джека из-под тяжёлых бровей:
— Ладно, философы, — пробасил он, с лёгкой, почти дружеской насмешкой. — Это всё, конечно, трогательно... про любовь и прочее.
Он наклонился вперёд, кулаком уперевшись в стол, который жалобно скрипнул под его тяжестью.
— А теперь скажи мне, Джек... — голос его стал серьёзным. — В чём состоит твой великий план?
Таргус прищурился:
— Лететь прямиком на мою родную планету? Где меня точно ждёт смерть... да и вас, скорее всего, тоже?
Он произнёс это без злобы, почти спокойно, словно просто констатировал факт. Но в его взгляде сквозила тоска и что-то ещё — осторожная, суровая надежда, которую он, кажется, боялся назвать вслух.
