Вита оглядела комнату. Встала, подошла к разбитому зеркалу. Это была очень красивая вещь. С розовой каёмкой и котятами по бокам. Овальное, дорогое. Оно вносило во всю квартиру атмосферу роскоши. Когда Вита гляделась в него, она вставала на цыпочки и говорила, что она Анастасия Волочкова. Прекрасная и дорогая, как это зеркало. И что у её ног лежит двадцать олигархов, и она не знает, кого выбрать. Я смеялась в ответ, а она бросала на меня жёсткий взгляд и строго спрашивала: «Ты видишь какую-то разницу между мной и Волочковой?» «Как минимум, ты рыжая», – отвечала я. А она так гордо говорила: «А как максимум, я гораздо красивее».
– Помнишь это зеркало? – вдруг спросила она.
– Конечно, помню. Ты его увидела два года назад в «Родине». Потом мы туда часто заходили. Его всё никто не покупал, потому что его хотела ты. Ты, как будто, заколдовала его. Потом ты его принесла, специально наняла человека его повесить, и сказала, что главная мечта твоей жизни сбылась…
Я замолчала. Вита, в отличие от меня, была из необеспеченной семьи. Это для меня не было значения, какой краской красить волосы, лишь бы цвет был удачный. Это для меня не было значения, сколько стоит мобильник, лишь бы звонил. Это я могла надевать вещи, купленные на китайском рынке, или даже на сэконд-хэнде и ещё считала, что так гораздо круче.
Для Виты ценность вещи была ни в её удобстве, функциональности, модности, красоте, ни в том, насколько она шла Вите и даже не в том, насколько эта вещь была качественной. Вита видела прямую зависимость между ценой и ценностью вещи.
Когда она повесила на свою стену это зеркало, действительно, сбылась её главная мечта – она окружила себя роскошью, которой грезила всю жизнь. И пусть её домик был в ипотеке, и пусть машину она купила в кредит, и пусть на полу лежал ковёр середины советской эпохи… На стене уже висело зеркало, в которое Вита гляделась и чувствовала себя не хуже Волочковой.
– Вита, я тебя не узнаю. После того, как вот это сделали с твоим домом, ты должна была пойти и расхерачить этих ублюдков. А ты…
– Когда они пришли, я закрыла спиной зеркало и сказала, что отдам магазин… Всё, что угодно, только чтобы не трогали зеркало! Тогда они меня отшвырнули. Они… Оно… Оно сильное. Оно одним кулаком уничтожило его. Я разозлилась, побежала в милицию. Мне сказали: «Они показывали Вам грамоту?» Ту самую, в соответствии с которой могут творить, что хотят… Я говорю: «Да». Они говорят: «Тогда какие могут быть вопросы, они действовали на законных основаниях». Я сначала вскипела, а потом поняла. На месте этого зеркала могла быть я. Поэтому я хочу быть с ними. Фрида, для тебя важнее эта безделушка или я?
Для меня важнее, конечно, Вита. Но для неё! Для неё важнее эта овальная штуковина с розовыми котятами по бокам. Без этого зеркала Вита станет бессмысленна. Это зеркало, какое бы никчёмное оно ни было, – это её вера. Вера в то, что если захочешь, можно стать Настей Волочковой, и у твоих ног будет лежать 20 олигархов. Вера в то, что никто не имеет права тебя заставлять мыть деканат или постирочную. Потому что право не имеет. Потому что ты не какая-нибудь идиотка Ботана, которую можно два раза гонять на физ-ру.
– У них есть деньги. У них есть сила. Я не хочу, чтобы меня стёрли в порошок. Я хочу сама стирать в порошок.
Я, конечно, никаких контактов Вите не дала. И, несмотря на то, что нам неплохо платили, в очередной раз убедилась в том, что Лада мудрая женщина. С ними, действительно, стоит дружить. Но быть с ними никак нельзя.
Однако Вита сама их наша. Как-то замолила свой несуществующий грешок и стала их частью. Однако теперь они перестали быть просто толпой придурков, у которых есть приватизированное озеро денег. Теперь они стали огромным чудовищем. Величиной с дом. Чудовищем, имеющем голову, руки, ноги, голос, глаза, уши… Нормальные люди плохо понимали, зачем им это надо. Прозвали их ГидРо, а позже, просто Гидра. Нормальные люди их не любили, плевались от них, но спокойно мирились с их существованием. Старались дружить, но так, чтобы это не трогало их интересы. Да и что такого? Никто же не ругает клуб любителей пива за то, что они существуют или голубых. Они просто есть. Все голубыми или любителями пива стать не могут!
…В тот вечер ко мне должен был зайти Колотун. Мы давно встречались. Я уже свыклась с тем, что он недоделанный, и что с ним всё не так. Однако я опять приготовила борщ, который он не любит, потому что я его люблю и ничего другого готовить не умею. Он пришёл, скривил физиономию: «Опять борщ». «Да, опять, у меня кроме борща ничего не бывает». «Ну так учись». «Не хочу».
Он поставил на стол портвейн, который сам очень любит и который я не люблю. «Опять эта гадость, лучше б пиво взял», – сказала я. «Не нравится, не пей».
В этот вечер, как и во все прочие вечера, мы должны были остаться каждый при своём – я сытая, а он пьяный. По-иному, у нас уже давно не выходило.
Но всё пошло не так. Колотун с горящими глазами (что для него было нехарактерно) сказал, что его и его друга «ты с ним знакома, Амо» берут в Гидру.
