Что-то еще было в воздухе, что невозможно было определить, хотя казалось бы не было никакой конкретной угрозы, но ощущение опасности было так велико, что я позвонил в Париж Валере Прохорову и хотя Нюша только что вернулась оттуда попросил опять прислать ей приглашение. Позвонил в Иерусалим нашему другу, многолетнему моему заместителю в «Гласности» и крестному отцу Тимоши — Андрею Шилкову и попросил его прислать приглашение сыну. Приглашения они прислали, но уехать дети не успели.
Мы сидели с Томой рядом на какой-то скамейке в приемном покое больницы и я вдруг, впервые в жизни, почувствовал себя таким маленьким и ничтожным в этом гигантском мире, где казалось, открылось небо и идет спор каких-то безмерных, непонятных мне сил. Часа через полтора к нам вышел молодой врач, посмотрел на нас обоих, вдруг ставших такими беспомощными старичками, и сказал:
— Делаем, что можем. Вам не надо здесь сидеть. Идите домой. Все вам скажут.
Была ночь. Мы шли домой пешком молча и на полпути я вдруг заплакал. Жена жестко почти закричала:
— Не смей, не смей, — ей казалось, что нужно держаться и это прибавит сил Тимоше.
Через час нам позвонили домой и сказали, что Тимоша умер.
Постепенно начали выясняться все обстоятельства убийства. Его сбила машина на довольно узком проезде, называвшемся улица Первая Напрудная возле нашего дома — ее надо было перейти, выходя из автобуса, который шел от метро. По-видимому, это было за полчаса до нашего возвращения и мы прошли по Тимошиной крови (потом я никогда уже не мог идти к этой стороне дома, мне все чудились следы). В отличие от меня Тимофей был медлительным и скорее осторожным человеком — его нельзя было представить перебегающим улицу или не обращающим внимание на идущую машину. Чтобы его сбить надо было держать машину с погашенными огнями, которая бы мгновенно вырвалась с большой скоростью из темноты, да и то, боюсь, что это бы не удалось с первого раза. Ему было совсем нелегко со мной, но Тимоша ничего не рассказывал, даже на выпускной вечер я не дал ему видеокамеру, которых у нас было штук десять — «нечего, мол, выделяться». После наших ссор он иногда уходил то к моей маме, воспоминания которой о нашей семье он записывал, или к Тане Трусовой, которая была в отличие от меня настоящим педагогом, а, главное, умела открыто любить тех, кто был ей дорог.
Потом нам вернули вещи Тимоши — иерусалимский крест кто-то снял — золотой все-таки, в бумажнике, кроме документов был календарик (по-моему очень уродский), но для него по-видимому важный, с моей фотографией — от выборов девяносто третьего года.
Дня через два пришли соседи, сказали, что в соседней поликлинике говорили с людьми, видевшими — из своего окна в соседнем доме — убийство Тимофея. Хорошо рассмотрели машину — «Жигули», сбившую его и тут же уехавшую. Двух людей подходивших и, по-видимому, снявших крест, женщину, вызвавшую «Скорую помощь» и милицию. Но на следующий день, когда кто-то из нас смог пойти в эту квартиру, оказалось, что она заперта — вся семья неизвестно куда из нее выехала и больше уже не вернулась.
Начались странные вещи вокруг конференции. Кажется, в день похорон Тимоши у нас был какой-то круглый стол в Государственной Думе. Вел его мой заместитель тогда Володя Ойвин. Но день на пятый была назначена новая конференция о КГБ и я смог заставить себя ее вести — было очевидно кем и для чего был убит Тимоша и если бы я не пришел значило бы, что они добились своего — хотя бы этого удовольствия убийцам я не доставил.
На конференции много чего было: двое ее участников были вскоре убиты — замечательный майор милиции из Саратова Игорь Лыков, который безуспешно боролся со своими коллегами из милиции — бандитами и грабителями, и Станислав Холопов — главный редактор газеты «Столица» в Саранске, который писал и говорил о «терроре в Мордовии» и сам стал одной из его жертв. Двое других участников, чтобы спастись, вынуждены были прятаться — капитан КГБ Виктор Орехов, помогавший диссидентам, отсидевший за это в СССР восемь лет, но не вернувшийся к «коллегам», опять осужденный по сфабрикованному делу (я еще расскажу об этом) и вынужденный просить убежища в США и профессор Марина Салье — председатель «Свободной демократической партии» разоблачения которой «мафрупция и КГБ» к приходу Путина заставили ее на десять лет спрятаться в глухой деревне.
