– Отвали от меня на хрен. – Каждый раз, когда я говорю «на хрен», это кажется восхитительным, а потом ужасным. В конце концов я кричу: – Пошел ты, пошел ты! – прямо возле бара, где в разгаре пирушка, и это тот самый момент, когда музыка смолкает и все взгляды, как и следовало ожидать, устремляются на нас.
Неловкая ситуация и, честно говоря, я чувствую себя на грани срыва. Я в безумной спешке прохожу мимо итальянской пары, присвоившей наши шезлонги, которая теперь вызывает у меня нервную дрожь. Они роскошно одеты, но в них есть что-то невероятно зловещее. Они всегда рядом, прямо за каждым поворотом! Они ухмыляются, глядя на меня, – что ж, неприязнь взаимна. Затем я оглядываюсь, взбешенная тем, что Нейт все еще тащится за мной, прикрываясь желанием обезопасить меня. Хотя на самом деле он делает это для себя! Насколько опасно может быть в этом поезде, заполненном миллиардерами и толпами персонала? Когда мы, наконец, добираемся до моего купе, я не обращаюсь к Нейту, делаю вид будто его не существует.
– Не мог бы ты, пожалуйста, никого не впускать? – прошу я Марко. – Это касается и его.
Я небрежно указываю на Нейта.
Судя по тому, как неуклюже Марко открывает мою дверь, он явно сбит с толку.
– Могу я вам что-нибудь предложить, синьорина?
– Нет, я в порядке, спасибо.
– Ничего? Горячей воды? Может быть, вы хотите бренди?
– Нет, спасибо.
Я уже почти в купе, но Марко слегка преграждает мне путь. Его брови озабоченно приподнимаются.
– Врача? У нас на борту есть врач.
– Нет. Если бы вы могли никого не впускать, вы оказали бы мне большую услугу.
Затем я оглядываю помещение и, готовясь войти внутрь, испытываю легкую клаустрофобию. Неужели я провела в этом поезде в общей сложности один день? Кажется, что прошло сто лет. А впереди еще две ночи. Две бесконечные, мучительные ночи с людьми, которых, как мне казалось, я знала и любила. Куда же мне еще идти? Сойти с поезда? Вообще-то, это идея. Но при виде манящей постели я вздыхаю и заставляю себя переступить порог. Я закрываю дверь, бросаюсь на кровать и сворачиваюсь калачиком, чувствуя, как безумие, творящееся в моей жизни, сжимает мои легкие.
Я снова мысленно возвращаюсь к тому моменту, когда врач сообщил, что у отца болезнь Альцгеймера. Тогда я была жутко шокирована, хотя некоторое время уже подозревала это. Мне хотелось кричать, ругать Бога, в которого я даже не верила. Но я должна была быть сильной ради папы и Макса, потому что они оба слишком эмоциональны. Я утешала, я подбадривала, я использовала все оптимистические приемы, какие были в моем арсенале. Только после того, как я вернулась в Лос-Анджелес, я почувствовала внутри себя рокот, грозящийся вырваться наружу. Но я просто громко сказала «нет» и поехала прямиком на работу. С головой окунулась в репортажи о различных кризисах. Я убедила себя, что поступаю благородно и решительно.
Теперь я вспоминаю, что сказал мой наставник на медитационном ретрите: «Ты не сможешь восстать из пепла, если сначала не позволишь себе сгореть».
В конце концов я начинаю рыдать. И это самый громкий и глубокий плач, который я когда-либо позволяла себе. Не помню, чтобы когда-либо чувствовала себя так.
Нейт… Каро… Папа… Удочерение… Моя карьера… Все, чем я была, оказалось не так…
Когда слезы иссякают, я хватаюсь за телефон. Я открываю альбом, который еще не удалила, под названием «Нейт» с эмодзи в виде красного сердечка. Я прокручиваю страницу – мои пальцы знают что делать. Примерно через пятнадцать рядов они останавливаются, приближают снимок спящего Нейта, его детские кудряшки рассыпались на фоне загорелых мускулов. Рот приоткрыт, утренний свет рассекает его лицо пополам, большие крепкие руки вытянуты по бокам. Прямо сейчас я почти вижу, как поднимается и опускается его грудь, слышу, как время от времени в тишине утра раздается храп.
Я всегда поражалась спокойствию его сна. Потому что я обычно сворачиваюсь в клубок, прижимая ладони к щекам. Я испытывала одновременно благоговейный трепет и зависть к непринужденности Нейта, его беззащитности.
Иногда я просто смотрела на него, когда просыпалась, и он вздрагивал от моего движения, но затем снова погружался в свой непроницаемый кокон. Наблюдая за ним, я испытывала радость от того, что он мой. Что я принадлежу ему. Что эта часть моей жизни завернута, перевязана бантом и убрана в хранилище. Надежно. С ним я чувствовала себя в безопасности – и это было прекрасно. В детстве я не всегда чувствовала себя защищенной. Я ощущаю себя виноватой даже из-за того, что позволила подобным мыслям промелькнуть в моем мозгу. Возможно, это была не папина вина и не вина Макса, а моя. В истории, которую я придумала о своем детстве, я была девочкой, о которой писал Сэлинджер, на которой держится весь мир. С Нейтом я могла положить голову ему на грудь и выдохнуть. Я помню, как после того, как я сделала это фото, он прижал меня к себе и назвал жутковатой мою привычку разглядывать его спящим.
Я возразила, что это просто такое хобби. Некоторые люди вяжут крючком. Другие наблюдают, как спят их бойфренды.
