Когда туристическая группа направилась обратно в «Метрополь», с запланированными остановками, во время которых Ольга должна была рассказывать о достопримечательностях, Джиневра не стала задерживаться. Она объявила, что плохо себя чувствует и возвращается в отель. Ольга кивнула. Едва заметный кивок, прямое следствие двух пар колготок, которые девушка подсунула ей утром перед завтраком. Джиневра быстрым шагом преодолела полмили по направлению к Московской хоральной синагоге на улице Архипова, местоположение которой ей подробно описал отец. Она старалась выглядеть так, будто она здесь своя, будто она обычная советская гражданка, спешащая домой с работы. Но Джиневра никогда не чувствовала себя в полной мере своей – и особенно здесь, в этом сером месте, с неулыбчивыми людьми и тайными агентами КГБ, скрывающимися повсюду.
Сначала Джиневра подумала, что пошла не туда, и заволновалась, но потом успокоилась, увидев массивный храм из желтого кирпича в неоклассическом стиле, окруженный каскадом белых колонн, – поистине великолепное здание, особенно на фоне брутального советского квартала, который предстал Джиневре чуть раньше. Синагога была построена до революции, когда цари более или менее терпимо относились к иудаизму, хотя на деле в стране буйствовал антисемитизм, погромы были нередки. Джиневра проскользнула вверх по лестнице, через деревянные двери с надписями на иврите и витражными вставками, и сразу же погрузилась в величественную атмосферу.
Джиневра прошла мимо рядов светлых деревянных скамей к богато украшенному беломраморному кивоту, окруженному высокими менорами. Пока она пробиралась в толпе людей, слыша обрывки разговоров на разных языках – русском, украинском, – внезапно все ее воодушевление улетучилось и единственным звуком в этом месте был стук ее сердца. Почему Джиневра вызвалась – по сути, настояла – стать первой из близняшек Эфрати, которая отправится в московскую синагогу? Ей следовало позволить Орсоле прощупать почву. Лидер, экстраверт, Орсола всегда находила друзей и привлекала людей.
Чтобы успокоиться, Джиневра порылась в сумке в поисках одного из молитвенников, которые принесла с собой, и начала читать молитву «Услышь Израиль». Вскоре она обнаружила, что произносит ее в унисон с юношей, сидящим рядом с ней. Она не осмеливалась взглянуть на него, потому что неосознанно обычно избегала смотреть мужчинам в глаза. Она вообще старалась держаться подальше от представителей мужского пола со средней школы, когда Стефано Аволио узнал, что она влюблена в него, и высмеял ее перед всем классом.
Джиневра, однако, была проницательна. Она не смотрела на юношу, сидевшего рядом с ней, но лишь изучала, наблюдая за ним краем глаза. Он был немного старше нее, около тридцати лет на вид.
Это был явно не юноша. Это был мужчина.
Когда они закончили, мужчина, к удивлению Джиневры, спросил по-английски:
– Вы американка?
Джиневра обернулась через плечо, ожидая увидеть другого человека, но она ошиблась.
– Вы. – Он слегка похлопал ее по плечу и посмотрел ей в глаза своими пронзительными голубыми глазами, которые всколыхнули в Джиневре нечто такое, чего она никогда не испытывала. Она лишь предположила, что это ощущение сродни тому, что должен почувствовать человек, подвергшийся нападению электрического угря – удар током, ведущий к неминуемой смерти.
Когда, как ни странно, это ощущение утихло, и она снова смогла дышать, Джиневра спросила:
– Что, простите?
– Я спросил: вы американка, не так ли? – Он улыбнулся, и ощущение электрического угря вернулось.
– Нет…
– Я понимаю. – Он снова улыбнулся. У него были неидеальные зубы – не слишком белые и неровные. Но улыбка – совершенно безупречная, подумала Джиневра. Добрая и широкая, готовая осветить все, что может предложить жизнь. Джиневра уставилась снизу вверх на собеседника – он был на несколько голов выше нее, и она едва доставала ему до груди.
– Здравствуйте, – проговорил мужчина. – Меня зовут Анатолий. – Он протянул широкую ладонь с длинными изящными пальцами. – Анатолий Аронов.
Мы в Ватикане, и мои органы чувств подвергаются полномасштабной атаке. Искусство, люди, краски, узоры, слова, улыбки, которые, словно крошечные стрелы, вонзаются в мое раненое сердце. Наш гид невероятно словоохотлива и улыбчива, и я понимаю, что она хочет ответной реакции.
Поэтому отступаю. Я не в состоянии ни говорить, ни улыбаться.
Полы выложены мозаикой, а стены потрясающей красоты. В другой раз я бы сфотографировалась для инсты, но сейчас мне не до этого. Выкладывать что-то, добавлять фильтры – все это кажется банальным. Это самая глупая и бессмысленная вещь, которую только может делать человек.
Вокруг слышна речь на разных языках. Люди невольно толкают меня.
Я поскальзываюсь, спотыкаюсь, но удерживаюсь на ногах. Никто этого не замечает.
