Главная героиня полностью

Мое сердце учащенно бьется, когда сестра высвобождается из моих объятий, и я наблюдаю, как ее хрупкая фигурка выскальзывает за дверь.

Москва, 80-е годы

– При… привет, – запинаясь, пробормотала Джиневра, оказавшись лицом к лицу с самым потрясающим мужчиной, которого она когда-либо встречала. Обращаясь к ней сейчас, он произнес свое имя и какие-то еще слова и ждал ее реакции.

– Джиневра. Я имею в виду, это мое имя. Приятно познакомиться, Анатолий. Очень приятно.

Она почувствовала, что гордится собой за то, что сумела выговорить это предложение.

– И мне очень приятно. – Анатолий взял ладонь Джиневры и торжественно пожал ее. – Не хотели бы вы…? – Он махнул рукой вверх, в сторону балкона, на стенах которого были нарисованы деревья жизни.

– О, да. – Джиневра последовала за мужчиной, словно влекомая невидимой силой. Пока она шла по проходу, поднималась по лестнице рядом с входной дверью, ее сердце бешено колотилось в груди. Наконец-то у нее появилась возможность рассмотреть своего спутника, не беспокоясь о том, что он заметит ее оценивающий взгляд. Он был одет так же, как и парни в Риме, – расклешенные синие джинсы и туфли на платформе. У него были густые черные волосы, падающие на лоб, она заметила это, когда он повернулся и улыбнулся.

– Просто проверяю, что вы еще здесь.

– Все еще здесь, – произнесла она, сама шокированная этим фактом.

Она попыталась вернуть себя с небес на землю, пока они поднимались на балкон. «Он знает, что ты туристка. Возможно, ему что-то нужно от тебя. Помощь, чтобы выбраться из Советского Союза, или он предполагает, что у тебя в сумочке есть какой-то дефицит».

Оказавшись наверху, Анатолий подвел Джиневру к двум деревянным стульям в свободном углу. Он сразу же сел и наклонился вперед, опершись локтями о колени, как человек, которому комфортно везде, потому что ему от природы комфортно с самим собой.

– Я не кусаюсь. – Он улыбнулся и указал на стул.

Она тоже улыбнулась.

– Я знаю.

– Вы не знаете, – он покачал головой, на этот раз посерьезнев. – Никогда не можешь знать наверняка. В этой стране не стоит доверять никому. Любой может быть сотрудником КГБ или осведомителем, готовым донести на вас. – Он щелкнул пальцами. – Раз – и вы на Лубянке. И о вас больше никто и никогда не услышит.

– О! – Джиневра, уже собиравшаяся сесть, замерла.

Он, должно быть, понял, что напугал ее, потому что сказал:

– Не я. Я не агент КГБ и не информатор.

– Откуда мне знать, что вы говорите правду?

Он рассмеялся, и от его красивого смеха, несмотря на прохладу синагоги, у нее потеплело на душе.

– Ну, во-первых, я Анатолий Аронов. Чистокровный еврей. Евреев в КГБ не пускают.

– Разве человек из КГБ не сказал бы то же самое? – Именно в тот момент, когда она это говорила, она расслабилась и уже поддразнивала его. Она была потрясена своей непринужденностью, удивительным отсутствием неловкости.

– Вполне справедливо. – Анатолий откинулся назад, скрестив руки на груди. – Правда в том, что я мог бы быть stukachom. Информатором. КГБ мастерски умеет их вербовать. Даже евреи могут быть информаторами.

– Евреи против евреев? – спросила Джиневра, разинув рот. Это было немыслимо. Люди должны помогать друг другу, особенно своим братьям.

Анатолий пожал плечами.

– Когда они угрожают вам и вашей семье, часто нет другого выбора. Но это подрывает доверие в нашем обществе. Вот почему величайшее советское развлечение – шептать «т-с-с-с» всякий раз, когда кто-то начинает критиковать правительство или говорить о религии. Потому что твой сосед, твой дядя, даже твой брат могут оказаться предателями. Так что я предоставляю вам самой решить, можете ли вы мне доверять. Мы можем слушать кого угодно, слышать что угодно, но, в конце концов, у нас есть только наш разум. Внутренняя мудрость подсказывает нам, говорит человек правду. Или лжет.

Джиневра смущенно улыбнулась. Внутренняя мудрость – что он вообще имеет в виду? Джиневру пугали ее собственные мысли. Она испытывала глубокую любовь, особенно к своей сестре и отцу. И ко множеству незнакомых людей, таких как унылый лавочник, у которого всегда был такой вид, будто день выдался слишком тяжелым, или маленькая девочка, бегающая кругами по площади. Но мудрость… Джиневра сомневалась.

– Я не stukach, – наконец сказал Анатолий. – Мне не следовало дразнить вас. Вы родились не в этом аду. Вы не поймете, как мы, заключенные, с юмором относимся к своим тюремщикам.

– Неужели все настолько ужасно? – удивилась Джиневра.

Улыбка исчезла с его лица.

– Именно. Действительно ужасно.

– Но почему?

– Вы правда хотели бы знать?

– Очень хотела бы.