И вот Анатолий рассказал ей о трагической гибели своего отца, когда ему было семь лет, о том, как его били в детстве за то, что он еврей, о том, что у него никогда не было достаточно еды или одежды, чтобы согреться. Он начал рассказывать ей о том, как служил в армии, но потом остановился.
– О, в этой жизни нет ничего необычного. Я пою вам грустную песню. Но я не жертва.
Но Джиневру уже зацепил и этот человек, и его печальная история, заставлявшая девушку грустить, но в то же время невероятно завораживавшая.
Затем Анатолий рассказал Джиневре о внезапной смерти своей матери несколько месяцев назад.
– У нее был инсульт. Тяжелый инсульт. Она умерла до того, как я вернулся в Житомир, я не успел попрощаться с ней. Она умерла в одиночестве. Я единственный ребенок в семье, и я должен был быть рядом. Она умерла в одиночестве, – повторил он. – Я никому этого не говорил. Не знаю, зачем я вам это рассказываю.
Джиневра накрыла его ладонь своей и даже не поняла, что сделала, пока не уткнулась в это взглядом. Она ждала, что он отнимет руку, но этого не произошло. И девушка не решилась убрать свою. Это было самое счастливое прикосновение, которое когда-либо ощущала ее рука.
– А как насчет вас? – наконец спросил он, подняв глаза с улыбкой, по которой Джиневра поняла, что он просто не обратил на это внимание. – Есть какие-нибудь грустные истории, похожие на мою?
– С вашими не сравнить, – тихо произнесла Джиневра. Но потом коротко рассказала о том, что ее мать умерла при родах, а отец и сестра винили ее, хотя и не говорили об этом вслух.
– Я думаю, что громче всего звучат те вещи, о которых не говорят вслух, – проговорил Анатолий, и Джиневра кивнула.
Джиневра начала откровенно рассказывать ему об Орсоле, о том, какая та красивая и желанная, но потом не захотела портить беседу, представляя ему сестру, которая показалась бы бесконечно более привлекательной, чем она. Вместо этого Джиневра поведала, что она любит писать и мечтает стать писательницей, что читает запоем. И Анатолий поделился, что он тоже читает, хотя западные книги достать практически невозможно. Его глаза загорелись, когда он рассказал, что несколько лет назад в парке Сокольники проходила двухсотлетняя выставка «200 лет США», и, прождав четыре часа под проливным дождем, он получил копию «Декларации независимости». Он не спал до поздней ночи, переводя, впитывая информацию. Грандиозность открытия поразила его, как гром с ясного неба. Оказалось, что в капиталистической стране «все люди созданы равными и наделены неотъемлемыми правами на жизнь, свободу и стремление к счастью».
– Вы можете представить, Джиневра? Право людей на свободу закреплено. У вас в Италии такие же принципы?
– Да, полагаю, что да. – Она задумалась, пораженная тем, что свобода, которую она считала чем-то само собой разумеющимся, была для Анатолия самой главной мечтой.
Но она чуть не сказала, что не уверена, согласна ли она с тем, что равноправие, провозглашенное в Декларации независимости, действительно является истиной.
Потому что у Джиневры имелась сестра-близнец, и у них были разные перспективы в этом мире. Было бы несправедливо говорить, что они созданы равными.
Анатолий выпрямился.
– Я напрасно вам это сказал.
– Что именно? – В голове Джиневры роилось столько мыслей. За час общения с Анатолием можно было узнать больше, чем за годы размеренной, рутинной жизни в Риме.
– Когда я спросил, есть ли у вас такие же грустные истории, как у меня. Ни у кого нет монополии на боль. И меньше всего у меня.
– Я не восприняла это так. Кстати, у вас очень хороший английский.
Он улыбнулся.
– Я выучил его в начальной школе, и теперь беру уроки, потому что мечтаю переехать в Америку. А вас привлекает Америка?
– Привлекает, конечно, – медленно произнесла Джиневра, нисколько не кривя душой, но понимая, что не слишком задумывалась об этом. – Вы имеете в виду, хотела бы я жить там?
– Да. – Он пристально смотрел на нее, будто его очень волновал ответ на вопрос, будто он даже прикидывал, какое будущее могло бы быть там у них двоих.
О, ей это показалось! Это абсурдно!
– Полагаю, я могла бы представить себе жизнь в Америке так же, как и в любом другом месте, – наконец ответила Джиневра. – Рим – это дом, наверное, но не потому, что я его выбрала. Замечательный город! Но свой дом выбирают не по этому принципу. Возможно, я бы не воспринимала это как должное. Ценила больше. Контраст всегда заставляет взглянуть на вещи по-другому.
Анатолий кивнул со слабой улыбкой на губах, и Джиневра почувствовала, как ее сердце воспарило, потому что она поняла, что он одобрил ее ответ.
– Контраст действительно помогает. – Он понизил голос. – Когда я уеду отсюда, я никогда не буду воспринимать свободу как нечто само собой разумеющееся.
