Итак, Джиневра с остальными туристами побывала на Красной площади во время демонстрации и затем легко улизнула, поскольку внимание Ольги было приковано к трибуне, где стояли коммунистические лидеры. Они встретились с Анатолием, как условились, у Исторического музея.
– Как прошла демонстрация? – спросила она, с благоговением глядя на него снизу-вверх – невероятно красивого в своем элегантном черном костюме.
– О, прекрасно. – Он пожал плечами. – Что-то вроде марша в свободном стиле.
– Что это вообще было? Я не поняла ни слова из того, что там говорилось.
– А-а, – улыбнулся он. – Мы проехали мимо трибуны, вы же видели ее, над Мавзолеем Ленина? – Она кивнула. – Ну, и вы видели Горбачева?
– Нечетко. Там стояло так много людей.
– Да, и мы все скандировали, что прогрессивные силы всего мира объединяются против злых капиталистов! – Она улыбнулась его очевидному сарказму. – А потом вы же услышали это? Ура! – Он изобразил возглас, исполненный патетики.
– Я слышала. Наша группа подхватила этот возглас.
Он закатил глаза.
– Они даже не понимают, кому отдают честь, да? Иногда мне кажется, что я снимаюсь в кино, понимаете? А мы все просто актеры, произносящие свои реплики. Так чувствует себя вся страна.
Она задумалась.
– Я понимаю, что вы имеете в виду. – Затем Джиневра с удивлением услышала, что продолжает: – Я тоже иногда так себя чувствую. – Она не стала вдаваться в подробности, но перед мысленным взором предстала вся картина ее жизни – забота об отце, их пыльная квартира, где не звучит смех. – Писательство – единственное время, когда я чувствую себя по-настоящему собой, но мой отец этого не одобряет. Считает, что я никогда не заработаю на этом деньги.
– Я бы с удовольствием прочитал ваши работы, – заявил Анатолий. – Держу пари, вы так же хороши, как Достоевский.
Она смущенно улыбнулась.
– Я бы так не сказала. – В ней поселилось приятное чувство, оно напоминало ручей, бьющийся о камни под ласковым солнцем.
– А знаете, – сказал Анатолий, – я впервые увидел Горбачева живьем.
– Это было… захватывающе?
– Захватывающе? Нет. Вряд ли на него вообще стоит смотреть. – Анатолий рассмеялся, как будто это был абсурдный вопрос. – Хотя он, конечно, дает меньше поводов для анекдотов, чем Брежнев.
– Я бы хотела послушать.
– Ну, например. – Он улыбнулся. Люди проталкивались мимо, и Джиневра подвинулась поближе, чтобы пропустить их. При этом она слегка коснулась груди собеседника.
Ее словно ударило током.
– Вот такой, например, – сказал он, пока Джиневра пыталась собраться с мыслями. – Сообщение ТАСС: «Вчера в Большом зале Кремля Л. И. Брежнев принял английского посла за немецкого и имел с ним продолжительную беседу».
Джиневра хихикнула.
– Забавно.
Анатолий вдруг посерьезнел.
– Я действительно рад, что вы пришли со мной встретиться.
– А я рада, что сделала это.
Впервые в жизни мысли Джиневры устремились в будущее, погружаясь в фантазии о том, какой могла бы быть ее жизнь. Они с Анатолием в Америке. Он был полон решимости жить там, на земле свободы, на земле Декларации независимости, которую он так почитал. Она, конечно, поедет с ним. Ей будет трудно расстаться с отцом и сестрой, но ради любви – она никогда не могла даже представить себе, что сможет ее обрести, – она бы совершила этот поступок.
Но однажды вечером, через полторы недели после приезда семьи Эфрати в Москву, мечтам Джиневры пришел конец.
Близнецы заканчивали завтракать в роскошной гостиничной столовой с огромным расписным стеклянным куполом. Играл арфист, а к услугам посетителей был шведский стол. Омлет и оладьи оказались неплохи, но сок на вкус напоминал просто воду с сахаром. И все же Джиневра наслаждалась им, как лучшим вином, как и облаком, на котором она парила. Доменико поел с ними, а затем поднялся наверх, чтобы отдохнуть. Сегодня была очередь Орсолы совершить экскурсию, и она выглядела очаровательно – в кремовых брюках и желтой шелковой блузке, с веселым шарфиком на шее.
– Ты выглядишь счастливой, – сказала Орсола сестре, и это было забавно, потому что Джиневра думала о ней то же самое.
– Да, – ответила Джиневра. А потом она засомневалась, стоит ли рассказать ей об Анатолии. Она колебалась, потому что они сознательно жили каждая своей жизнью. Джиневра всегда думала, что Орсола немного стыдится ее, ее внешности, ее застенчивости, но, возможно, это было лишь в ее голове, потому что Орсола никогда не давала ей повода так считать. Она никогда не сказала ни одного плохого слова в ее адрес, за исключением того неудачного разговора с их отцом, который Джиневра подслушала много лет назад.
– Я встретила кое-кого в синагоге, – призналась Джиневра, взяв стакан с разбавленным соком и отпивая из него, чтобы унять бешено колотящееся сердце. – Мужчину.
– О! – Орсола захлопала в ладоши. – Правда? Забавно! – Она помолчала. – Потому что я тоже!
Что-то холодное пробежало по телу Джиневры, и волоски на ее руках встали дыбом.
– Как его зовут? О, Джиневра, я поражена! Ты никогда не обсуждала со мной отношения с мужчинами.
