Опыта огородничества у мамы не было совсем никакого. Она родилась в Ленинграде и была истинно городским ребёнком. Копать участок для неё оказалось тяжело. Она часто останавливалась и вытирала рукавом пот. Но всё же полоска вскопанной земли ширилась. Васька тут же рыл лапами землю и добывал каких-то жуков, а потом громко хрустел ими, игриво поглядывая на Ляльку: «Что сидишь? Угощайся!» Выкопал и мышь-полёвку, но сам есть не стал, а положил к ногам мамы.
– Кормилец, – чуть не заплакала она и погладила Ваську по тощей спине.
Он выгнулся весь, хвост трубой поднял и тихонько замурлыкал.
– Васька мурлычет! – радостно вскрикнула Лялька и бросилась обнимать его. – Наш Васька ожил!
Бабушка тоже чуть не заплакала:
– Выживем значит, раз кот ожил.
К обеду грядка почернела, и тонкие полоски рядков побежали по ней.
– Здесь посеем морковку, – командовала бабушка, – а там, с краю, свёклу. Лучок с этого боку пристроим. Капусту пореже сей, не части. Ей же расти куда-то надо.
Мама молча кивала и слушалась бабушку.
Лялька собирала камешки и мастерила бордюр на грядке. Чтобы не пролезли вредители и не съели урожай.
– Дай Бог нам хорошего урожая, – попросила бабушка, когда закончили работу и уставшие, но довольные пошли домой.
– Это же сколько всего соберём! – мечтала вслух Лялька. – Больше не будем голодать.
– Не будем, – соглашалась мама улыбаясь, – не будем, доченька, голодать.
В небе загрохотало, едва они переступили порог квартиры. Огненной вилкой в землю воткнулась молния.
– Бомбёжка! – испуганно закричала Лялька и, подхватив на руки кота, ринулась к выходу.
– Это гроза. Весенняя гроза, – бросилась к ней мама и прижала к себе. – Не бойся. Ничего не бойся. Это обычная гроза.
Лялька мелко дрожала от страха, вжимаясь что было сил в маму. Васька не вырывался, всё понимал. Он легонько лизал ей руку своим шершавым язычком – успокаивал.
Новый раскат грома прокатился над домом. Казалось, кто-то скачет по небу на каменной колеснице, высекая копытами искры. И сразу полил дождь. Зашумел за окном, забарабанил по крышам, смывая пыль и грязь с уцелевших домов и тротуаров.
– Вот и хорошо, что дождь, – обрадовалась бабушка, вглядываясь в серость на улице, – семена быстрее прорастут. Урожай будет хорошим. Вовремя мы отсеялись.
За скудным ужином она внимательно смотрела на маму, потом перевела взгляд на Ляльку и тихо сказала:
– Нюрочка, и всё же уезжай отсюда с Олей, спасай ребёнка. Соседка вчера заходила. Уезжают они на днях. А за огородом я присмотрю.
Мамина рука застыла над чайником, в который она бросала веточки дикой мяты, сорванные по дороге домой.
– Ты прости меня, Нюрочка, – уже не поднимая глаз, продолжила бабушка, – от Вани ни слуху ни духу, от меня помощи мало, а зима снова наступит. Уезжай, пока можно. А снимут блокаду – вернёшься.
Мама задумалась на минуту. Сколько раз она мечтала об этом и не решалась. Зимой на заводе предлагали уехать по Ладоге. Многие тогда покинули город. Но она понимала, что довезти бабу Зину, Ляльку и кота живыми шансов мало. Слишком истощены они, а на улице мороз под сорок градусов. И отказалась. Ну пережили же эту страшную зиму. Следующая будет легче. Уже и норму хлебную подняли вдвое для рабочих. И Ляльке с бабушкой по триста граммов с февраля выдают. И овощей с участка запасут. Водопровод обещали починить. И Ваня обязательно найдётся. Надо только верить в хорошее.
Она отрицательно покачала головой и сказала:
– Никуда мы не поедем. К этой зиме подготовимся получше, может, и блокаду снимут. – И, улыбнувшись, добавила: – Кормилец-то у нас какой заботливый. Неужели же пропадём?
Васька поднял глаза и пристально посмотрел на неё, словно одобрил это непростое решение. Он всё понимал, только говорить не научился, потому что не положено котам говорить человеческим языком. А вот сердце у кота может быть большим и храбрым, как у самого настоящего человека.
Закончилось лето, и в город хозяйкой вошла осень. Днём ещё было тепло и можно было гулять возле дома. А к вечеру становилось прохладно. Особенно когда солнце уходило за горизонт. Впрочем, детей во двор одних не отпускали. Ленинград по-прежнему бомбили и обстреливали. По нескольку раз в день из репродуктора звучал сигнал тревоги.
Лялька с бабушкой в основном гуляли к уличной колонке. За водой.
– Мы и на воздухе, и с пользой, – говорила бабушка маме, – далеко не ходим. Если тревога, надо успеть ещё за котом забежать домой.
Бабушка ходила на колонку с ведром, а Лялька с бидончиком для молока. За день воды удавалось запасти на приготовление еды и даже на помывку. Лялька любила, когда мама вечером грела воду и усаживала её в глубокий таз. Кусочек довоенного земляничного мыла бабушка берегла только для Ляльки.
Когда мама намыливала ей голову, Васька пугался. Он убегал под стол подальше и таращил глаза оттуда. Боялся, что его тоже станут намыливать. Однажды он из любопытства залез в буржуйку и вымазался золой, как трубочист. Даже клякса на носу стала чёрно-серой. Пришлось его отмывать.
