– Потому что мазки у него прерывистые, – в свою очередь перебил внучку Анри. – Кажется, сам художник раздирается надвое, наподобие дорожки на первом плане, которая расходится в разные стороны. Все тут неустойчиво. А есть, представь себе, поэт, чья судьба поразительным образом совпадает с судьбой художника Ван Гога. Его зовут Артюр Рембо. Ван Гог родился в 1853-м и умер в 1890-м, а Рембо и родился, и умер на год позже. Оба работали очень недолго, оба стремились к предельной выразительности, оба были окружены почти полным равнодушием современников – Ван Гог за всю жизнь продал всего одну картину! – и оба после смерти превратились в легенду. У обоих была плодотворная и разрушительная дружба: у Рембо с Верленом, у Ван Гога с Гогеном. И конец жизни у обоих был ужасным. Особенно у художника. Не прошло и двух месяцев после того, как он закончил картину, которую ты видишь перед собой, как он застрелился. Рембо и Ван Гог никогда не встречались. Но в самом знаменитом своем произведении – оно называется “Одно лето в аду” – поэт, сам того не зная, написал то, что может стать девизом этой картины и нашим сегодняшним уроком.
– Что же?
– “Я запечатлевал головокружительные мгновения”[21].
– Как это верно! – сказала Мона. В ее голосе чувствовалась неожиданная зрелость. – Эта картина – головокружение, вечное головокружение!
Когда, словно захмелевшие, они оторвались от картины и пошли по залам музея, Мона снова увидела чопорного юношу в шелковом шарфе. Он посмотрел на нее свысока и скорчил презрительную гримасу. Она же не смогла отказать себе в удовольствии исподтишка показать ему язык.
Едва доктор Ван Орст прикоснулся пальцами ко лбу Моны, как она снова, как на прошлом сеансе, очутилась за кухонным столом, где ее накрыла слепота и перед ней снова разверзлась воронка. Ее туда втянуло. Каким-то странным, необъяснимым образом эта воронка совмещала в себе, как бывает только в подсознании, погружение в черноту и всплески самых отдаленных воспоминаний. Недолгая утрата зрения, так сказать, открыла Моне путь в туннель сквозь время, где существовали свои закономерности, не имеющие ничего общего с физическими законами реального мира. В темных безднах действовали одновременно центростремительные и центробежные силы, а в самой глубине мерцал свет. Беспрерывное головокружение сопровождалось вулканическими прорывами глубинной памяти. То Мона видела бабушку стоящей за приоткрытой дверью и твердо говорящей “нет”, тогда как она сама о чем-то просила ее, вся в слезах и сжимая кулаки от злости; то мелькал огромный накрытый стол и слышался звон бокалов – гости пили за Колетту; то просто слышался бабушкин голос: “Это убережет тебя от всех бед”. Никакого видимого образа, никакого лица с этими многократно повторенными словами не возникало. Только тактильное ощущение: тонкая леска и твердая спираль ракушки, с острием на одном конце и отверстием – на другом. Ей на шею надевали талисман.
Вихрь воспоминаний закрутился еще быстрее, так что мозг Моны, бывший и капитаном, и пассажиром попавшего в бешеный водоворот судна, уже не мог за ним угнаться. И еще прежде, чем доктор Ван Орст вывел пациентку из гипноза, она внезапно проснулась сама, и ее вырвало. Моне стало неловко. Ван Орсту никогда не доводилось наблюдать такого результата, он был смущен, но заинтригован. Камилла же, зайдя в кабинет и увидев, в каком состоянии дочь, обрушилась на доктора с упреками. Ван Орст стал извиняться, но Мона сказала, что все хорошо, и предпочла не рассказывать матери, какое глубокое потрясение пережила.
Сидя в вагоне метро, Камилла, пытаясь поднять дочери настроение после неприятного эпизода, сказала:
– Как вспомню, что он говорил мне: шансы пятьдесят на пятьдесят! Но с тобой, я вижу, получается на все сто!
Эти слова, брошенные невзначай, сильно испугали Мону. Пятьдесят на пятьдесят? Все сто? Она хорошо помнила разговор матери с врачом несколько месяцев назад. Они имели в виду риск того, что она ослепнет насовсем? Камилла сделала большие глаза и улыбнулась:
– Что ты, милая! Доктор соображал, окажешься ли ты восприимчивой к гипнозу!
Недоразумение разъяснилось. Моне стало легче, однако тошнота не проходила. Дома она постаралась вытеснить беспокойство мыслью о другом, счастливом головокружении, которое она испытала, когда сидела на плечах у деда. Она распечатала фотографию, сделанную около музея, и повесила ее на стену в своей комнате, рядом с афишей выставки Сёра.
