Итак, Мона смотрела на любимую картину своей бабушки и не заметила, что все двадцать четыре минуты, которые она просидела на полу перед этой такой простой композицией, с ее губ не сходила улыбка. Она и раньше чувствовала, что живопись способна зажигать в душе какой-то внутренний свет, но никогда это чувство не было таким отчетливым.
– Я понимаю бабушку, – сказала она наконец, – и уверена: она могла часами смотреть на эту картину.
– Так она и делала, – со светлой грустью в голосе отозвался Анри. – Знала картину наизусть, так что могла с закрытыми глазами описать каждый ее элемент.
– Я вижу девять элементов. – Мона стала показывать пальцем. – Во-первых, три части: желтая внизу, черная в середине и синяя сверху. Дальше: две несколько размытых зоны между желтым и черным и между черным и синим. И разумеется, три линии. Ну и подпись в правом нижнем углу: “Хартунг 64”.
– Ты правильно вычислила. Девять – любимая цифра Хартунга. И его жены тоже. Они встретились 9 мая 1929 года, когда ему было двадцать четыре, а ей двадцать лет.
Анри произнес это с мечтательным видом.
– Бабушке в этой картине должно было нравиться то, что она полна контрастов, а контрасты говорят о борьбе, – сказала Мона так восторженно, что у Анри перехватило дух.
Он смотрел на центральную линию картины Хартунга, она ему что-то напомнила. Вдруг стал зудеть шрам на лице, и Анри снова почувствовал удар ножа, из-за которого много лет тому назад он потерял глаз. Как будто открылась старая рана. И каким-то необъяснимым образом из его мертвого глаза выкатилась слеза, одна-единственная и такая неожиданная, что Мона ее не заметила.
– Ты угадала, Мона, – сказал он, овладев собой. – Хартунг, между прочим, обожал Рембрандта и Гойю…
– Вот оно что! – перебила его Мона. – Я знала: Хартунг мне напомнил какие-то картины из Лувра. Уверена, он любил светотень, и на абстрактной картине, когда у него желтый вырывается из черной дымки, Хартунг действует так же, как старые мастера.
– Не совсем так. У него другая техника. На этой картине он не применяет ни кисти, ни масляных красок. А эффекта зыбкой поверхности достигает, распыляя на холст акриловую краску с помощью пистолета для покраски автомобилей. Отсюда это призрачное мерцание, эта дымка.
– Как будто облачность или легкий туман.
– Недаром Хартунга часто называют “туманным” художником. Неясные контуры притягивают взгляд, заставляют его проникать в самое сердце картины. В этом смысле он очень похож на своего друга, американца Марка Ротко, с которым часто обсуждал подобные вопросы.
