В отсек на палубе продолжает прибывать улов: у некоторых рыб видны рваные раны на голове, у других на теле оставил следы багор. Если они в агонии, то нам повезло, что она проходит беззвучно. Несмотря на сильный шок и раны, они пытаются делать то, что так хорошо умеют, – плыть, но потом просто задыхаются в нашей атмосфере. Мы слышим, как они бьются в корзине, и быстро привыкаем к этому звуку – к звуку, который означает, что мы справились с поставленной задачей. К тому времени, когда рыба показывается на поверхности, она выглядит именно так, как мы и ожидали: на крючке, вырванная из родной для нее среды и потому лишенная возможности привычно двигаться, теперь она – просто мертвое мясо. Разве была у нас возможность познакомиться с ними поближе, узнать, как они растут, чем кормятся, где мечут икру и куда мигрируют? Нам так и не посчастливилось увидеть занятную и загадочную жизнь этих диких созданий в естественной для них среде. В рыболовном промысле много увлекательного. Что-то доставляет мне удовольствие. Но есть и то, что вызывает душевные терзания, даже если я охотно принимаю в этом участие.
Вместе с угольной рыбой мы достаем со дна и много ее сородичей. Десятая часть нашего улова состоит из других видов рыбы: безобидных скатов, плоских псеттодов, похожих на саблю долгохвостов и несколько разных видов фундулюсов, которые живут долго, выводят потомство поздно и оттого довольно чувствительны к активному промыслу. Из последних нам чаще всего попадаются северный клюворылый окунь (
Скатов, псеттодов и долгохвостов мы отбраковываем. Фундулюсов, немногочисленных палтусов и, конечно же, угольную рыбу оставляем. Повсюду, где ведется промысел, помимо основного улова на крючок попадают и другие морские обитатели, и такие случайные жертвы составляют четвертую часть от общемировой добычи – по самым грубым подсчетам, это около 27 миллионов тонн биоресурсов в год. Некоторые виды снастей обеспечивают особенно большой прилов. В отдельных частях океана при добыче креветки в сетях оказывается в восемь раз больше рыбной молоди и другой морской живности, чем основного улова. При добыче угольной рыбы и палтуса на Аляске прилов, по сравнению с другими видами промысла, относительно невелик.
Экипаж «Масоник» устанавливает ярусы на подводном склоне, что позволяет им охватить больший диапазон глубин. Палтус чаще всего попадается на верхнем конце многокилометрового яруса. И пусть рыба здесь не самая крупная, размеры ее все равно внушительны – это особи весом около 25 килограммов, которые с трудом помещаются на столе. Они проводят всю жизнь в засаде, припав ко дну и высматривая себе плавучую жертву в этом скудном раю. Они выметывают свободно плавающие в воде икринки, и, поскольку они вынуждены провести всю жизнь, лежа на одном боку, как и их ближайшие родственники из семейств камбалообразных и солеевых, оба глаза у них расположены на одной стороне головы. Выглядит это вовсе не так странно, как звучит, потому что природа наделяет всех своих чад привлекательностью. Большие глаза помогают палтусу хорошо изучить мир темных глубин. Благодаря этим глазам и округлым губам палтус выглядит чудаковатым симпатягой.
И угольная рыба, и палтус поднимаются на поверхность живыми. Те немногие, что срываются с крючка, сразу уплывают. А все потому, что у них нет воздушного пузыря, который помогает рыбам держаться на плаву. Но зато он есть у фундулюсов, скатов и долгохвостов. Поскольку на глубине давление гораздо сильнее, чем на поверхности, внутренние воздушные пузыри у фундулюсов при подъеме расширяются настолько, что выталкивают желудок через рот, словно надутый шарик жевательной резинки. Такое ощущение, что глаза у них вот-вот выпрыгнут из орбит. Скаты выглядят ошарашенными подъемом наверх. Больше других достается никому не нужным долгохвостам, которых достают из воды уже мертвыми и сильно потрепанными – очевидно, это очень нежные создания.
Выброшенную за борт рыбу тут же атакуют глупыши, которые рвут ее на части. Они с неистовством клюют и щиплют тушки, не давая им утонуть. Точно так же пищей для птиц становятся внутренности угольной рыбы.
