– Превосходно, лейтенант. Теперь приступим к формированию отрядов для высадки, – откликнулся Редвинг. – Начните подготовку согласно протоколам биокондиционирования. Биолект должен им какие-то новенькие белкопроцессоры установить.
Ламумбай была высокой, с кожей бледно-молочного оттенка. Она резко отдала честь. Казалось, ей не терпится возглавить следующий десантный отряд. Все мечтали поскорей вырваться из переполненной темницы корабля и помчаться по роскошным зеленым равнинам Паутины, воспрянув духом.
Редвинг отвернулся от экрана каюты и взглянул в зеркало, а то, как обычно, солгало. Ему полагалось уже умереть. Во всяком случае, по земному счету. Но хотя лицо его выглядело усталым и покрытым морщинками (с этим даже чуткие биокудесники-артилекты, располагавшие доступом к новейшим земным технологиям по лучу, ничего не могли поделать), Редвинг не был в полном смысле стар. Его даже на недельку-полторы укладывали в анабиоз, чтобы нанохирурги немного подлатали организм. Пепельно-серые волосы, скрюченные руки, изборожденное глубокими морщинами высохшее лицо, напоминающее сливу, – всё это ему покамест не грозило. Возможно, «древний» – более правильное слово. Тело его работало отлично, а вот разум состарился на столетия. Он не знал, что поделать с будущим. Или с капитаном корабля, который, если не настоит на своем, так и не получит возможности ступить на иномирский берег. Он прохлаждался на мостике, пока гибли его подчиненные, ибо так диктовал протокол.
Как там говорится в старом стихотворении?
Не мог он позволить себе дрогнуть и раскиснуть, наблюдая за смертями членов команды задолго до естественного рубежа – который ныне на Земле переваливал за сто пятьдесят. Редвинг настроил биохимический автосинтезатор на новейшую и сложнейшую смесь, стимулирующую механизмы телесного самовосстановления, и добавил продукт к обычному корабельному меню. Возможно, что вновь разбуженные выиграли нежданный суперприз: рискнули долгим криосном и приняли на скорости света плоды столетия медицинского прогресса.
Когда Редвинг старался сосредоточиться и переживал о чем-то, у него проявлялась привычка скрести темя. Он ее выработал после того, как отошел от криосна и впервые увидел Чашу: такие побудки всегда стоили волос. И стал чесать макушку интереса ради, отслеживая, не спрыгнул ли за борт еще кто-нибудь из его краниальной команды. Теперь эта привычка лишь указывала на общую размытую тревогу, и, пролистывая сводки отряда Бет, Редвинг позволял руке пробегать над лысоватой макушкой, там, где раньше росла седеющая чаща. Вивьен носила более густую и аккуратную прическу: примета старательной редактуры. Она не многое предпринимала, чтобы залечить ожоги на руках. Но ясно было, что заживать они будут долго; по крайней мере, это-то было очевидно. Вивьен воспользовалась лишь простейшими лекарствами.
Эти тревоги рождали у него фрустрацию. Редвинг только и способен был, что наблюдать издалека за подчиненными и отдавать им расплывчатые приказы. Его это искренне раздражало. Он уделял больше времени физическим упражнениям, чтобы избавиться от беспокойства, насколько мог.
Вдалеке от Паутины он пытался уточнить перспективу экспедиции, сравнивая себя с историческими предшественниками. Поискал аналогии среди великих европейских исследователей и нашел созвучный душевным стрункам миг. Капитан Оутс, коллега Скотта по безумной вылазке на Южный полюс, около 1900 года. Оутс покинул палатку, оставив свой паек и сказав на прощание: «Я отправляюсь наружу и проведу там некоторое время». Оутс понимал, что все они обречены, но намеревался до конца остаться верным долгу.
Редвинг рассмеялся собственным мыслям.
Словно поддакнув, артилекты вывели на капитанский экран срочное сообщение и сопроводили его сигналом. Послание из Чаши. Хмурая Майра кивком приветствовала Редвинга и сразу начала говорить:
