Кучер удивился: управляющий редко бывал на фабриках и вдруг прямо с приезда едет туда. Он подумал: «Верно, генерал (ревизор заводов от правительства) журовит (спешит) ехать сюда; верно, непорядки какие-нибудь пронюхал».
– Это что там? – указал управляющий на порядок Козье Болото.
– А это Козье Болото. Там живет все отпетый народ, все кержаки.
– Кто?
– Кержаки.
– А что это такое за кержаки?
– Они по старой вере все: двумя пальцами молятся.
– Ах, помню что-то, в корпусе слыхал. Вези к ним!
Подъехали к кузнечной фабрике. Заперта.
– Это что значит? – спросил управляющий кучера.
– Да провианту нету-ка в магазеях – и не робят.
Поехали в Козье Болото.
– Чей дом? – спросил управляющий кучера, указав на левый угольный дом, когда въехали на улицу.
– Не знаю.
Проехали мимо нескольких домов. Из окон глядят мужчины и женщины; ребята, никогда не видавшие управляющаго, бежали за санями. На улицу из задних домов то и дело выходили мужчины и стали у переулка, выходящаго из Козьего Болота к мосту.
Управляющий велел кучеру остановиться, вылез из саней, вошел во двор, потом полез по лесенке на крыльцо – ступеньки трещат. Он никогда не бывал в таких конурах. В сенях он заблудился. Вышла баба в рубахе, от нее пахло потом; в избе кричали ребята, ревел ребенок.
– Осподи Исусе? – вскрикнула баба, столкнувшись с управляющим. – Кто тут?
– Я!
– Да кто ты? Свинья! Приказей!.. Ково тебе?
– Я управляющий!
Баба ушла в избу и заперла дверь на крючок.
У ворот галдел народ.
– Чья баба? – спросил управляющий, глядя на одного рабочего.
Рабочие молчат; им что-то сказать хочется, толкают друг друга, переминаются с ноги на ногу, то снимают, то надевают фуражки.
– Кто вы такие?
Рабочие сняли фуражки, но промолчали: они с удивлением смотрели друг на друга.
– На работы!
– Провьянт выдай за два месяца!
– Рощет вели сделать!
– Кто виноват? – спросил управляющий.
– Приказчик Переплетчиков.
Управляющий сел в сани и уехал, а рабочие повалили во двор той бабы, у которой был управляющий.
– К почтмейстеру! – сказал он кучеру. В почтовой конторе кучеру сказали, что почтмейстер ушел белок стрелять. Велено было явиться вечером; а до этого времени все в заводе были в волнении: никто не понимал, зачем управляющий ездил в Козье Болото.
Явился вечером почтмейстер. Это был старый человек, ужасный трус. Он никогда не бывал у управляющего, потому что управляющий считал его ни за что.
– Кто здесь получает периодические журналы?
Почтмейстер выпучил глаза.
– Я спрашиваю: кто получает, – одним словом, кто следит за литературой?
– Прикажете ведомостичку?
– Да вы сумасшедший или не понимаете меня?
– Никак нет-с.
– Читаете вы газеты?!
– Ведомости?… Никак нет-с. Не люблю-с.
– Я вас прошу молчать, если вас будут спрашивать о воле; всем говорите: никакой воли никому не будет, –
Почтмейстер ушел, удивленный и сконфуженный. Пошел к приказчику, рассказал, как его распушил управляющий; приказчик хохотал.
– Дурак ты, а не почтмейстер, право! Ты, брат, большой бы доход мог извлечь из того, что теперь всех занимает.
– Что такое?
– Ну, уж не скажу. А у тебя есть ли овес да сено? Нет, так пошли почтальона.
Почтмейстер опять-таки остался в недоумении. По приходе домой он перебрал губернския и сенатския ведомости, чего-то отыскивая; но так как он их не читал и не знал, что ему нужно, то и потерял даром время.
В тот же день приказчик был позван к управляющему.
– Вы слышали что-нибудь о воле?
– О какой-с? – спросил с удивлением приказчик.
– Я от владельцев имею письмо: они нарочно по этому делу в Петербург из-за границы приехали, зовут меня к себе, просят как можно лучше соблюсти ихние интересы. Пожалуйста, вы побеспокойтесь… У вас большие беспорядки: все жалуются на невыдачу провьянта… Выдать! хоть как бы ни дорога была мука, – купить! Рабочих заставить силой работать. Слышите?
Ночью сгорел большой хлебный магазин; рабочие работали на пожаре, но зато все воспользовались хлебом и через день пошли на работы.
Однажды в одном кабаке сидело несколько человек рабочих, калякали они между выпивкой водки. Входит солдат.
– А сера амуниция! – сказал один рабочий.
– Ты не замай моей амбиции, кайло, – ответил солдат.
– Чево и говорить: много ли ты галок-то настрелял?
– Почище вашего брата: на турка ходил.
– А видел ли ты, каков турок-то?
– Одначе, братцы, угостите водочкой.
– И так будет с тебя.
– Не буянь! я царю служу; служба трудная. А ваше дело что?… А еще волю хочут дать вахлакам.
– Какую волю?
– Царь вам волю дает.
– Что он сказал? – с изумлением обратился один из рабочих к другим собеседникам.
– Это он, вишь ты, на шарамыжку (на даровщинку) выпить захотел.
– Да верите мне или нет? Я восьмой год верой и правдой царю служу. У меня у самого братья крепостные крестьяне; что ж мне баламутить-то вас?
– Угостить ево надо!
– Ну-ко, скажи, какую такую волю хочет нам царь дать?
Вошел другой солдат.
– Да вправду ли говорит он о воле? Вот другой солдат… Эй, друг сердешной, таракан запешной, что ты скажешь о воле?
– Не слыхал, что ли?
– Так это верно?
– Про волю-то? Сам царь, толкуют, крепостным крестьянам дает…
