Рабочие слушали с удивлениям, но не понимали, за что воля и в чем состоит эта воля. Просили растолковать солдат, но они говорили, что в городе об этом разно толкуют. Так ничего и не доведались наши таракановцы; но чуяли они, что будет что-то доброе.
Первую ночь в слободах спали только ребята; большие судили и думали: что это за воля, посмотреть бы на нее, али уж нет ли указа такого?
– Какая же это воля: али напишут билет и потурят нас отсюда на другую землю, что ли?
– Уж не хотят ли заводы уничтожить?
– Нет, вот такую бы волю: и землю бы нам, и покосы подарили бы, и за работу бы ладно считали, да не обижали. Хошь робь, хошь нет.
– Нет, я смекаю, не для того ли это солдаты толкуют, чтобы задрать нас на драку с ними? Им, вишь ты, скушно… Надо предупредить товарищей-то.
Через неделю пришел на завод рабочий, бывший в городе. Он клялся, что в городе даже объявленья прибиты на столбах, написано: скоро воля будет.
Опять заговорили, опять полезли в головы предположения различные, то хорошие, то худыя; и эти предположения совсем сбили с толку рабочих. Они сделались задумчивы, мало пели, руки опускались. Некоторые рабочие вовсе не шли на работы; но за ними не приходили десятники, и только по обыкновению на них насчитывали прогулы. Всех удивляло поведение начальства: оно было теперь смирное, а штейгера, родня некоторых рабочих, несмотря на запрещение приказчика говорить работам о воле, говорили им: «Подождем, братцы, воля скоро будет, порядки у нас иные пойдут».
Читатели уже знают, что дети работали на рудниках, и хотя эти работы и считались по-заводски легкими, но для крестьянского мальчика они были бы очень тяжелы, потому что крестьянские мальчики не испытывают того, что испытывают дети горнорабочих: работать на рудниках много значит; таскание тачек с глиной и рудой в шахте, где темно, душно, сыро и приходится пробыть десять или восемь часов, – невыносимо и для взрослого. Мальчики с двенадцатилетнего возраста назывались малолетними и брались на работы тогда, когда недоставало подростков; за это они получали полтора пуда в месяц провианту. С пятнадцатилетнего возраста они назывались подростками, и их брали на работу уже без отцов и обращались, как с обыкновенными рабочими; за это они получали в месяц два пуда провианту. Заводоуправлению, с одной стороны, было выгодно заставлять работать ребят, потому что они работают старательнее взрослых рабочих; но, с другой стороны, было и убыточно, потому что чем больше у рабочих ребят мужского пола, тем больше выходит на них муки.
При отце Илья Игнатьевич редко работал на рудниках. По метрическому свидетельству он значился пятнадцати, по-заводски шестнадцати лет, так как ему наступил уже шестнадцатый год; его забыли в прошлом году записать в подростки и назвали этим именем только ныне. Илья Игнатьевич очень боялся, чтобы его не послали в рудник: малолетки работают на поверхности рудников, но подростки непременно в шахтах, и этого избегнуть нельзя, если попадешь на рудник. Рабочие на рудниках распределялись безалаберно; там на болезни не обращали внимания, а исполнялись приказания приказчика, чтобы везде был полный комплект рабочих. А мальчик, работая в сыром месте, слабосильный, не мог при всем своем старании сработать столько, сколько могли сработать взрослые, окрепшие рабочие, и поэтому по метрическим книгам таракановских церквей и ведомостям доктора значилось, что большинство умерших и больных в заводе состояло из ребят от 11 до 19 лет. Но ни на болезнь, ни на смертность их заводским начальством не обращалось должного внимания, потому вероятно, что семь тысяч заводских женщин исправно рожали каждый год по ребенку; но зато в последнее время стали замечать, что из каждой тысячи ребят умирает если не половина, то по крайней мере две трети, не дожив до совершеннолетия.
