«Йота, сижу за правду. Придет день, и я выйду на свободу как борец. Крепись! Будет и на нашей улице праздник, скоро будет, я это чувствую. Пирога твоего не хочу, лучше принеси курицу, фаршированную луком и рисом, но риса много не клади. Твой спаситель и супруг Иван Наков.
P. S. Принеси подушку, а также пишущую машинку».
У дяди и вправду была пишущая машинка. У него, алкоголика, руки дрожали так, что его каракули никто не мог разобрать. Дядя говорил, что собственный почерк ему не нравится. Поэтому он раздобыл себе машинку марки «Рекс», вид у которой был такой же зачуханный, как и у ее владельца.
Читатель вправе спросить, а чем в то время занимался Его Величество Борис III — царь всех болгар, узнал ли он о том, что произошло в нашем селе. Собранные гораздо позднее сведения красноречиво подтверждают: царь не был в курсе наших сельских дел. Как раз в те дни он вместе со своим родным братом принцем Кириллом находился в Берхтесгадене, где размещалась резиденция Адольфа Гитлера.
На обратном пути, когда самолет пролетал над Веной, пилот передал братьям, чтобы те надели кислородные маски, так как в нижних слоях атмосферы рыскали английские истребители и надо было набрать большую высоту. Братья маски надели, самолет высоту набрал, а вот когда приземлились на аэродром Божуриште, возле Софии, Его Величество был сине-зеленый и едва дышал. Он сказал брату, чтобы тот отвез его в Боровец, где сосновые леса и чистый воздух. Воля царя была исполнена. Однако ночью принца разбудил дежурный офицер: царь умирал. Бориса III погрузили в автомобиль. Потом газеты писали: «Братья болгары, сегодня, 28 августа, в 16 ч. 22 мин., Его Величество преставился в Софийском дворце в окружении царского семейства». Бог дал, бог взял, говорит народ. Когда-то немцы дали нам царя, теперь они его забрали. А дядя сказал: «Настрадался я от этой монархии, и теперь я доволен». И покинул свою тюрьму, кстати, подвал не был на замке.
Квакают лягушки, прохладно, свежий ветерок веет со стороны долины, воды там уже нет, и потому воздух насыщен ядовитыми испарениями, но все-таки красиво, как прежде. Смотрю вверх — там скверный лик Луны, вижу только одну ее сторону, освещенную, обратную вовек узреть не дано. Но у Земли тоже две стороны, одна — неосвещенная! Я представляю себе будущий дворец культуры в Шумене. В его фундамент будут заложены надгробные плиты, памятники и кресты — последняя дань мертвых предков живым. Можно сказать и по-другому: попытка извлечь экономический эффект даже из прошлого. В том фундаменте, наверное, будет покоиться и памятник отцу нашего деда — он ушел из дома, отправился в дальние края, был пастухом, потому как героем его не признали. Он участвовал в боях под Киткой и Булаиром, вернулся весь в орденах, крестах и медалях. Но однажды сыновья этого моего предка, поссорившись между собой, сказали односельчанам, что на Булаир старик доставлял овечьи и бычьи шкуры для Константинополя, а медали снимал на поле брани с погибших за родину солдат и унтер-офицеров.
Квакают лягушки, свежо, даже холодно.
На похороны дяди отец не пошел. О смерти брата он узнал аж на десятый день. «Нет у меня больше брата», — сказал он и горько заплакал. Наверно, ему было больно. Наверно, он понимал, что между ним и братом не было ладу именно потому, что они очень любили друг друга. Или потому, что каждый хотел, чтобы его любили больше. А как иначе, ведь на этом свете ненависть пробивается ключом из-под огромной горы любви! И даже если не верит в себя, человек все равно никогда не узнает всего о себе подобных. И когда я теряю веру в себя, я начинаю путаться, кто же из братьев-близнецов был мой отец. Иногда мне кажется, что я сын своего отца, иногда — дяди, и вот получается, что я — то его сын, то племянник. Главное, что одно племя…
Стоял ли Наполеон Бонапарт под Вакарелом[1]?
Если да, то почему история об этом умалчивает и почему мы хотим предать этот эпизод гласности именно сейчас?
Давайте-ка разберемся по порядку…
Захват Цизальпийской Галиции принес конвенту 650 тысяч золотых монет. Изумленный Конвент подметил, что деньги не только не пахнут, но и помогают убивать запах. Иными словами, все исторические операции рано или поздно превращаются в финансовые. Короче, Конвент начал проявлять историческую благосклонность к наполеоновским подвигам. А это развязало Наполеону руки, и он стал толковать историю, как ему заблагорассудится. Вскоре мы увидели его по эту сторону Карпат — уверенным шагом он шествовал к кульминации нашего рассказа.
