Конечно, благословение атташе-генерала Волынцева на эту встречу и даже на игру в поддавки он получил. Однако ни Волынцев, ни генерал Шербетов понятия не имели о том, в какой ситуации он оказался в подземельях базы «Буг-12». И какое фронтовое прошлое связывает его с одним из соратников Отто Скорцени. Подполковник знал, что губительное прошлое обладает свойствами бумеранга. Но даже в кошмарном сне не мог предположить, что бумеранг настигнет его именно здесь, в Албании, поход в которую представлялся всего лишь милой зарубежной командировкой.
Еще несколько минут назад он чувствовал себя признательным Анне фон Жерми за сведения о Штубере. Но теперь он уже не исключал, что утечка этой информации организована была самим бароном. Задумываться над тем, кому же на самом деле служит дочь графа Подвашецкого, бывшего генерал-адъютанта Его Императорского Величества, ему не хотелось.
Открыв папку, подполковник тут же поразился ее содержимым. Перед ним лежала фотография, на коей он рядом со Штубером и фельдфебелем Зебольдом, отличавшимся во время допроса особым рвением, стоял на фоне конторы лесничества, под которое контрразведка пыталась маскировать базу «Буг-12». Потом еще один снимок: он – в окружении германских офицеров, у входа в подземелье базы. И несколько фотографий со сценами допроса.
Причем никаким монтажом все это не являлось: Дмитрий легко мог вспомнить каждый из эпизодов, запечатленных на всех шести фотоснимках. В те недолгие часы плена он находился в таком полушоковом состоянии, при котором не обращал особого внимания на суетившегося рядом эсэсовского унтер-офицера с фотоаппаратом. Причем безразличие Гайдука к стараниям фотографа объяснялось не столько тем, что воздействовать на «фотоаматора» он в любом случае не мог, сколько осознанием того, что шансов на спасение у него почти не оставалось.
А дальше следовали фотокопии протоколов трех его допросов. Причем все они велись на русском языке, и под каждым из них четко просматривались его подписи. Упорствовать при подписании их не имело смысла. Во-первых, все равно его принудили бы оставить эти автографы под жесточайшими пытками, а во-вторых, уже в конце первого допроса Гайдук вспомнил о тайном ходе к Южному Бугу и решился на роль Ивана Сусанина в подземельях базы. Однако для побега ему нужны были целые ребра и ноги, не говоря уже о почках.
Единственная возможная хитрость, к которой он прибег тогда, – предельно изменил почерк и столь же предельно исказил конфигурацию своей подписи – все, что он мог сделать в те роковые минуты, если не для самого спасения, то хотя бы для сотворения иллюзии о нем.
– Ничего нового в этой папке не нахожу, – проворчал сейчас Дмитрий, отодвигая досье.
– Как и я для себя, – заметил фон Штубер, отодвигая бумаги еще дальше, к стенке каюты. – Но ведь и рассчитана она не на наши с вами воспоминания.
– Тоже верно. Должен признать: уже тогда, на базе «Буг-12», вы неплохо подготовились к тому, чтобы шантажировать меня.
Штубер извлек из папки фотографии, снова бегло просмотрел их, заметив при этом, что фотограф из унтер-офицера, забавлявшегося тогда фотоаппаратом, всегда был никакой, и только тогда отреагировал на слова русского:
– После того как мы захватили базу, лично вы никакого интереса для нас уже не представляли. Вот если бы вы оказались в плену хотя бы за две недели до того, как мы вышли к Южному Бугу… А так… Сама эта недостроенная, с русской небрежностью сварганенная база оказалась совершенно ненужной; изучить ее подземелья мы смогли и без вашей помощи, причем в течение всего лишь часа. Что мы и продемонстрировали после вашего – тут уж следует отдать вам должное – хитроумного побега.
– Тогда к чему все это? – указал Дмитрий на папку.
– Видите ли, без ложной скромности сообщу вам, что уже в годы войны я опубликовал в научных журналах несколько работ, обобщенно говоря, по психологии «человека на войне». В частности, по психологическим аспектам действий наших войск на оккупированных территориях, в условиях партизанского сопротивления и диверсий. Далеко не всем в СД и в Генштабе вермахта нравилось то, какие факты я использую в своих работах, как преподношу их и к каким выводам прихожу, но…
– Хотелось бы знать, к каким именно, – попытался иронизировать Гайдук, однако барон иронии не внял.
– Но… – повторил он, – уже в сорок втором году в определенных кругах в Берлине о бароне Вилли фон Штубере – сыне известного со времен Первой мировой германского генерала фон Штубера – больше говорили не как о диверсанте, выпускнике разведывательно-диверсионных Фридентальских курсов особого назначения, а как… о «психологе войны».
– Неожиданный поворот, – признал флотский чекист, вновь беря в руки фотографию, на которой он стоял у входа в подземелье базы «Буг-12».
