Припарковав машину под навесом, сооруженным неподалеку от штаба, Боргезе вышел из машины и сразу же обратил внимание на командующего базой. Тот стоял на покрытом сочной зеленой травой берегу Серкио и всматривался в ее устье. Валерио помнил, что всякий раз, когда контр-адмирал нервничал или был чем-то расстроен, он обязательно выходил на это миниатюрное плато, с которого просматривалось устье реки при самом ее слиянии с морским заливом, и какое-то время простаивал там, не желая никого ни видеть, ни слышать. Что бы ни происходило в это время на базе, командующий делал вид, что никого не слышит и ничего не замечает, а все подчиненные вели себя так, будто на территории базы его нет.
Подчиняясь этому неписаному правилу, Боргезе тоже хотел пройти по устланной каменными плашками тропинке до штабного подъезда, однако забыл о еще одной особенности поведения Солано: какой бы неподвижной ни казалась его фигура, командующий каким-то образом умудрялся видеть все, что происходило у него за спиной и по бокам, всех замечая и любое движение фиксируя.
Вот и сейчас, не оборачиваясь и, казалось бы, даже не пошевелив головой, он как можно громче распорядился:
– Не торопитесь в штаб, фрегат-капитан. Подойдите ко мне. Есть о чем поговорить.
Все немногочисленные обитатели штаба, как и командиры кораблей, знали, что на кабинет свой командующий не полагается. Потому что был убежден, что с некоторых пор то ли в главном штабе, то ли в контрразведке ему основательно не доверяют, а потому прослушивают – и телефоны его, и сам кабинет. Причем недовольство свое этим фактом он всегда выражал громко и демонстративно, при каждом удобном случае бросая куда-то в пространство, в котором спецслужбы могли установить свои прослушки, одну и ту же фразу: «И пусть те, кто тайно желает знать мое тайное мнение, действительно знают его, но тоже тайно…»
Согласно представлениям «берегового адмирала» и «сухопутного флотоводца», эта фраза должна была восприниматься присутствующими как проявление его оскорбленного самолюбия и отчаянного бунтарства. Но, пафосно произнося её, Солано тут же выводил посетителя на крыльцо, а то и приводил сюда, на плато, на котором позволял себе выговориться, побеседовать по душам, а собеседника еще и ненавязчиво, деликатно спровоцировать на откровенность.
– Что такого особенного происходит сейчас в России, на Черном море, в российско-итальянских отношениях? – решительно поинтересовался контр-адмирал, едва Боргезе взошел по тропинке на плато и остановился рядом с ним. При этом сам командующий даже не повернул к нему лицо.
Боргезе чуть было не переспросил: «А что такого там происходит?», однако вовремя вспомнил, что командующего бесит, если кто-то позволяет себе отвечать вопросом на вопрос.
– Прошу прощения, синьор контр-адмирал, не понял, что вы имеете в виду.
– Но все-таки? Что-то же происходит. Вы же знаете, что я терпеть не могу политиков и политиканства, к тому же в последние годы почти вся жизнь моя протекала на базе, в которую вложил столько сил и которую, может, только потому и не ликвидировали после войны, да под горячую руку, что я всегда высказывал свое твердое мнение. Нет-нет, речь идет не об этой Лигурийской базе, куда меня перевели сравнительно недавно; я имею в виду еще ту базу, на Адриатике…
– Мне известна ваша преданность флоту, синьор контр-адмирал. Как и ваши усилия по спасению базы боевых пловцов Сан-Джорджио, – как можно проникновеннее заверил его князь, помня, что, когда речь заходила о спасении военно-морской базы, а значит, и пристанища штурмовых плавсредств, в Солано тут же вселялся дух Цицерона. – Но хотелось бы вернуться к вашему вопросу, связанному с событиями в России. Очевидно, я чего-то не знаю…
– Вы много не знаете, фрегат-капитан. Из «черной знати», высокородный, состоятельный, храбрый и удачливый, не то что я, сын погибшего в бою флотского унтер-офицера, чудом пробившийся до чина «берегового адмирала», вы позволяете себе много чего такого, чего не может позволить себе ни один ретивый служака вроде меня.
Пока он все это говорил, Валерио метался между желанием сочувственно погладить его по плечу или, на волне озверения, рявкнуть что-нибудь эдакое, не при адмиралах произносимое… Но вместо этого он, поигрывая желваками, осматривал гроздья малых боевых катеров, которые после загрузки в них взрывчатки, по существу, превращались в те же управляемые торпеды, только движущиеся по поверхности, видимые, а потому из всех видов оружия расстреливаемые. А чуть дальше, в окаймленном скалами заливе, вмерзали в голубовато-серое пространство свинцово-серые силуэты тральщиков, миноносцев и сторожевиков…
