Почувствовав рядом с собой тепло, он открыл глаза. Конечно, он слышал, как от движений Эс-тридцать шуршат одеяло и простыня, улавливал приближение её поверхностного дыхания и испуганный взгляд на собственных руках. Как быстро она отвыкла от него, как быстро забыла! Не так далеки были годы, когда она с радостью вкладывала свою нежную крохотную ручку в его огромную истерзанную и изломанную, вечно влажную от собственной крови и незаживающих ран ладонь, и они танцевали. Это было сущей формальностью, но Рогатому в тайне всегда нравилось находиться рядом с ней, некогда такой светлой и наивной. Его бы не поняли, признайся он хоть кому-нибудь. Привязаться к человеку! Где такое видано? Он знал, как помочь ей вспомнить себя саму и его, но знал, что вместе с тем она себя потеряет. У него уже никогда не будет той Орсольи, которую он знал. Впрочем, наверное, он потерял её в тот самый момент, когда позволил бежать из Хрустального Замка. Вопреки тогдашним мыслям девочки, это был только его выбор: дать ей уйти и навсегда потерять то невинное создание или поступить так, как прочие из его племени — поглотить её душу. И всё равно её потерять. На самом деле выбора не было ни у кого из них. Было бы здорово, если бы в тот день Орсолья не попала в Реалию. Если бы она спряталась где-то за снежной дюной возле Замка, и тогда, когда всё бы закончилось, а Отряд Спасения ушёл, он бы отыскал её, и они бы жили как прежде: она — в Хрустальном Замке, а он часто заглядывал бы к ней по поводу и без, помогал решать возникшие в его отсутствие проблемы, дарил бы платья и укорял в праздности. Теперь всё пропало. Это он её не уберёг. Разве теперь его Соль согласится пойти с ним?
Её веки трепетали, Эс-тридцать боялась открыть глаза и увидеть его, хотя знала, что чёрное существо сидит с другой стороны, и чувствовала его присутствие. Однако ей казалось, что любое движение тени, самый слабый поток воздуха, коснувшийся шеи, может довести её сейчас до нервного срыва. Тени не двигались, чудовище сидело неподвижно.
«Возможно, — подумала Эс-тридцать, — у него со мной какое-то незаконченное дело, или ему нужна моя помощь. Тогда надо поскорее разобраться, и пусть катится к остальным чертям!»
— Что тебе нужно? — спросила она, чуть погодя, когда набралась сил и решительности. Голос предательски дрожал, а лицо она так и не решилась обратить к незваному визитёру.
Он молчал, низко склонив голову к самым коленям. Что ему нужно? Ему была нужна её душа. Чистая и невинная, та, которая была у Орсольи, и которую Эс-тридцать так запросто умудрилась вывалять в грязи. Впрочем, в Реалии по-другому не получалось. От Эс-тридцать ему ничего не было нужно.
Кривопалая костлявая рука легла ей на голову. Она была ощутимо тяжёлой, и хотя усилия со стороны руки не чувствовалось, Эс не могла теперь оторвать голову от подушки. Девушка вздрогнула от неожиданного прикосновения. Страх накатил новой волной, губы опять затряслись, дыхание перехватило. Сама по себе ладонь была тёплой, но из свежих ран, покрывавших её, выступала начавшая загустевать студнеподобная холодная кровь. Она касалась девичьей кожи, скатывалась липкими каплями по лбу и виску. Эс-тридцать отчаянно захотелось вырваться, убежать, оттереть с лица и волос эту мерзкую слизь и больше никогда не видеть это однорогое безносое существо, потревожившее её покой, но утомлённая столь длительным вечерним переживанием, она не нашла в себе сил пошевелиться. Страх сковал её.
Гость меж тем осторожно провёл своей склизкой рукой по волосам Эс, вернул её на висок и вновь скользнул вниз по волосам.
«Он меня гладит?!» — ошарашено подумала девушка, однако вслух ничего не сказала. Может, это существо и пришло к ней не со злом, но провоцировать его явно было не лучшей идеей.
— Спи, — вдруг прошептал он. Эс-тридцать с удивлением осознала, что её гость, оказывается, умеет говорить, и голос его, против её ожиданий, оказался не скрипучим и не рычащим — нет, он походил на шорох листьев, потревоженных ветром. Едва различимое даже в ночной тишине бархатистое слово вдруг успокоило её. Веки слипались, на Эс-тридцать наваливался сон, и она даже почти забыла о своём визитёре и том, в чём он её выпачкал. — Спи, маленькая, — повторил он, и Эс-тридцать провалилась в сон окончательно.
Ночной визитёр тяжело поднялся, сделал шаг от постели Эс-тридцать и растворился в темноте.
Чай, заваренный девушкой в надежде посидеть с ним у окна, предаваясь необычным воспоминаниям и мечтам, был забыт на подоконнике и остывал, овеваемый холодным воздухом из приоткрытого окна. Сама же оконная створка, коротко покачнувшись, закрылась, ручка повернулась, запирая окно и заставляя тепло остаться в комнате.
Оставленные на коже и волосах Эс-тридцать полосы крови начали стремительно темнеть и высыхать. Став чёрными, они почти в мгновение ока впитались, не оставив следов ни на подушке, ни на самой девушке.
