За окном по-прежнему было темно, когда звонок будильника разбудил Эс-тридцать. После почти целой ночи, проведённой без сна, веки предательски продолжали смыкаться. Усилием воли разлепив глаза, девушка села на постели. В комнате было не так холодно, как обычно, когда она забывала закрыть окно — а она всегда об этом забывала.
«Неужели этот монстр такой заботливый?» — мелькнуло в её голове.
Вспомнив о нём, Эс-тридцать сразу окончательно проснулась. Она ощупала голову, осмотрела постель — никакой крови. «Неужели приснилось?» Нет, простыня возле самой подушки ещё была смята так, словно там недавно кто-то сидел. Выходит, ночью она всё-таки принимала гостей и, пожалуй, вела себя при этом крайне недружелюбно. Подумав об этом, девушка только усмехнулась: теперь мысли о чёрном безносом существе, посетившем её, больше не пугала. Эс-тридцать думалось о том, что она смогла заручиться поддержкой с того света, может даже, этот монстр станет её другом и защитником. Да, эта мысль немало развлекала её.
Стоя перед зеркалом в ванной, она отметила, что сегодня необычайно болезненно бледна, однако намного больше Эс-тридцать поразило исчезновение шрама со щеки. Две уродливых полосы бороздили её лицо, сколько она себя помнила. Она очнулась в лагере уже такой, и спрашивать, что с ней случилось, у кого бы то ни было, казалось делом совершенно бессмысленным. Сама она тоже этого не помнила, зная лишь то, что получила эти раны в день появления в лагере: тогда, смотря на своё отражение в окне автомобиля Эс-тридцать понимала: порезы совсем свежие. В лагере их обработали и зашили, а мама позже сняла швы — но всем сразу было ясно: та ночь навсегда оставит девочке этот неприглядный сувенир. И вот его нет! Чтобы удостовериться, Эс-тридцать ощупала щёку и осмотрела со всех возможных ракурсов: на месте бледных и жёстких вспухающих шрамов была теперь такая же кожа, как и на соседних участках.
«Наверное, эта его кровь целебная», — рассудила Эс-тридцать, всё больше уверяясь, что рогатый гость всё-таки её друг.
Ей хотелось, чтобы он вновь пришёл, хотелось обсудить с ним эту её замечательную метаморфозу, и его самого. Кто он такой и откуда пришёл? Почему посетил именно её? Эс-тридцать казалось, что теперь, когда она знает, что он не враг ей, она больше не будет трястись в безмолвном ужасе и сможет поговорить с гостем. Но только захочет ли он вновь прийти к ней?
Эти мысли вновь вогнали её в тоску. Впрочем, может, ей всё-таки лучше жить без потусторонних приятелей? Она, в конце концов, никогда прежде не слышала, чтобы у кого-то в Реалии такой имелся, так что подобное изменит её взаимодействие с социумом далеко не в лучшую сторону.
Рассудив, что при любом раскладе она найдёт свои плюсы, Эс-тридцать оторвалась, наконец, от своего отражения.
Завтрак не входил в её привычки, однако кофе Эс-тридцать в себя заливала исправно и очень сердилась, если рано утром не обнаруживала в холодильнике молока. На столе банка с кофе, сахарница, хлеб, маслёнка и три ножа. Все в масле. Это зрелище тоже всякий раз немало раздражало девушку: неужели, в конце-то концов, нельзя всей семье намазывать масло одним ножом? Она взялась за лишние, и вдруг рука Эс-тридцать дрогнула и необычайно крепко вцепилась в рукоять ножа.
«Проведи по руке, — пронеслось вдруг в её голове. — Порежь себя».
Тряхнув головой, Эс-тридцать положила грязные ножи в раковину и полезла в холодильник за молоком. Дикое желание не испугало её, просто оно казалось странным, не тем, чего ей всегда хотелось, и девушка не могла с ходу назвать причин, по которым ей стоило нанести себе новую рану взамен той, след которой сегодня утром вдруг исчез с её лица.
Однако, совсем ненадолго отпугнутое желание тут же вернулось. Рука против воли потянулась к длинному ножу для разделки рыбы. Несмотря на тяжесть, он удивительно удобно ложился в руку.
— Эс-тридцать! — вдруг окликнули её. Перепуганная Эс шарахнулась и нервным дёрганным движением кое-как вернула нож на место. Казалось, мать это забавляет. — Что это ты делаешь?
— Н-ничего… — Попытка сообразить что-нибудь на ходу не увенчалась успехом. Да и как вообще можно это объяснить? Что вдруг с утра пораньше ей захотелось разделать рыбу?
На её счастье или несчастье матери Эс-тридцать было совершенно всё равно, чем она занимается; женщина, мурлыкая что-то себе под нос, поставила на плиту турку. Дочь не уходила, ожидая чего-то от матери.
— Ты ничего нового во мне не замечаешь? — не выдержав искрящего молчания, спросила Эс-тридцать.
— Нет, — честно ответила мать, бросив на Эс небрежный взгляд.
— Мои шрамы пропали! — радостно воскликнула девушка.
Неужели этого можно не заметить? Сколько она помнила себя, эти уродливые полосы вспухали накипью на её щеке. Эс ненавидела и стеснялась их, тщетно пыталась замазать тональным кремом или прикрыть волосами. И вот их нет!
— Какие шрамы? — удивилась женщина. Она уставилась на девушку, не выпуская турку из рук. Плита источала обжигающее тепло.
— На щеке, — непослушными губами произнесла Эс.
