Одна только мысль об этом сводила девушку с ума. Разве такое может быть, чтобы ты всю жизнь видел что-то, а потом оказалось, что этого нет?! Не это ли признак сумасшествия? Но ведь она, Эс-тридцать, не безумна...
— Эс, — тихо позвала её одноклассница, — с тобой всё в порядке?
Эс резко вскинула голову: она и не заметила, что погрузившись в свои невесёлые мысли, уставилась в пол и, наверное, выглядела довольно странно для окружающих. Она кивнула, и потом, подумав, спросила:
— Я всегда так выглядела?
— Как? — удивилась одноклассница и принялась рассматривать лицо и фигуру Эс, силясь найти хоть что-нибудь необычно и отчаянно нуждаясь в подсказке.
— Ну, так, как сейчас, — уклончиво ответила Эс-тридцать. В конце концов, это ведь её лицо! Разве можно было не заметить?
Но одноклассница уверенно кивнула, хотя и выглядела при этом немного виноватой. Эс не знала, крылась ли причина этого в том, что людям неловко было говорить о её лице, или же в том, что эта девушка просто не могла найти изменений.
Поджав губы, Эс отвернулась: продолжать этот разговор не хотелось, да это и не имело бы смысла. Уж если все так хотят убеждать её в том, что Эс-тридцать все семнадцать лет своей жизни провела в этом раскисшем от грязи городе, и всегда выглядела так, как выглядит сейчас, то пожалуйста! Уж она-то точно не станет их переубеждать! Хватит с неё. Будто недостаточно того, что её и сейчас считают "не от мира сего".
А от какого тогда? Может, от того, в котором живёт существо со страшными руками? От того, в который никто другой не верит? Да, она оттуда, а этот мир, неустанно твердящий, что Эс по его меркам странновата, и тут же заявляющий, что никакого другого места нет, выводил девушку из себя.
На дальней — хотя к Эс-тридцать она как раз находилась близко — имелся стенд, выполненный из пенопластовых потолочных плиток, и заполненный фотографиями класса. С пятого по одиннадцатый класс — всё здесь. Сколько Эс помнила себя, она не фотографировалась, будучи не в силах смириться со своей внешностью, не желая её запечатлеть. Но ведь так было только с двенадцати лет... Девушка быстро прикинула в уме: это седьмой класс — значит, на двух самых старых она должна быть.
Она фотографии быстрым взглядом: нет, её лица там всё-таки не было.
— Эс-тридцать! — раздался громогласный возглас, и девушке пришлось развернуться. — Смотри на доску, когда я объясняю!
Потупив взгляд, Эс подчинилась. Но что толку было таращиться на меловые символы, если в голове были только смутные догадки о том, что было с ней раньше, и куда же это Эс занесло теперь?
Она всегда возвращалась с занятий в пустую квартиру. Родители на работе, Эс ждала лишь гора грязной посуды в раковине и иногда — остывший омлет на плите. Эс-тридцать была не в восторге от такого расклада, обычно ей бывало очень лень, но Эс всегда гнала себя на кухню, однако едва оказавшись там, девушка снова увидела его.
«Они никогда не убирают за собой ножи».
Длинный тяжёлый нож для рыбы лежал на столе — кто-то утром поленился вымыть нож поменьше и поудобнее и резал что-то этим. Эс собиралась его вымыть. Положить в раковину к прочей грязной посуде, а потом помыть. Он даже в руке у неё лежал неудобно.
«Порежь себя. Не бойся».
Это была странная мысль, наверняка удивившая и напугавшая бы нормального человека, но Эс-тридцать будто бы не услышала, не заметила её. Она не боялась.
«Если я, — думала она, — порежусь сейчас, у меня останется шрам? Порез? Я наверняка всё почувствую и увижу, но что остальные? Продолжат притворяться, что всё в порядке?»
Разум подсказывал, что не продолжат. Не должны. Не много ли чести для обычной девицы с окраин в притворстве целого мира? Они не могут все подстраиваться под Эс-тридцать — рано или поздно кто-нибудь сдастся.
Лезвие легло в ладонь, оставляя в коже узкую бороздку. К своему удивлению Эс-тридцать не ощутила боли, только мерзкое ощущение чего-то под кожей. Нож с грохотом, опрокинув две тарелки, упал в раковину. Под наклоном уходящая в толщу кожи бороздка медленно начинала алеть, заполняясь кровью. Когда на ладони выступили первые блестящие кровавые бисерины, Эс-тридцать сунула руку под воду. Ей даже не придётся выдумывать причину, никто и не спросит.
«Нечего ножи где попало оставлять. Я случайно порезалась, — думала она, — когда мыла посуду».
Она не лгала родителям в той мере, в какой лгала самой себе. Эс не могла бы адекватно ответить на вопрос, зачем она это сделала, даже самой себе. Ей это понравилось? Нет. Хотела ли она этого? Нет. Но никто не поймёт, если Эс скажет, что её вдруг охватило желание порезать себе руку. Тогда Эс-тридцать решила молчать.
Но это только, если кто-нибудь спросит.
Ночами ей подолгу не удавалось уснуть. Голову заполняли дурацкие мысли, и прогнать их не получалось. Эс вновь думала о том, что она не знает, куда себя деть, и в каком качестве она нужна этому миру, гадала, любит ли её на самом деле кто-нибудь, или её смерть никого не расстроит. Эс-тридцать не чувствовала себя счастливой. Самой себе она казалась одинокой и всеми брошенной.
