Трясущимися пальцами провела она по своей коже там, где ещё вчера белели рубцы. Не за тем, чтобы показать матери — нет, девушка сама отчаянно хотела убедиться, что их больше нет, что ей не показалось. Ни следа.
Мать смотрела на неё с недоумением.
— Да у тебя и не было никогда шрамов на щеке, — заметила она.
У Эс-тридцать дыхание перехватило: как может она такое говорить?! Девушка отшатнулась от матери. Она не столько была возмущена, сколько не понимала, почему эта женщина говорит так.
— Как же? — выдохнула она наконец. — Когда меня только привезли, у меня же всё лицо было разодрано!
— Опять началось?! — воскликнула мать, с грохотом опуская турку на плиту. — Откуда тебя привезли? Эс, ты всю жизнь провела здесь!
И она ушла, оборвав разговор своим криком и хлопком двери в ванную. Зашумела вода.
Девушка не пошла за ней, не стала стучать в дверь или кричать что-то вслед. Мать могла не верить, если ей так было угодно, могла убежать себя в том, что её дочь всегда была рядом, всегда была красивой. Но Эс помнила то, что она помнила: палаточный лагерь, в котором удушливо пахло чем-то тошнотворным, людей в грубой одежде и своё собственное лицо, отражённое в стекле. Лицо с воспалённой и кровоточащей раной на щеке. Лицо, с которого её мать собственноручно снимала швы. Так может ли она забыть?
А что насчёт того волонтёра, что приходил справиться о её социализации? Его тоже не было? Не приносила ему мать чай и печенье?
О, Эс догадывалась, почему она ведёт себя так — эта женщина отчаянно надеялась, что если только сделать вид, что ничего не было, что всё забыто, оно и правда перестанет существовать. Она перестала замечать шрамы, никогда не говорила с дочерью об Отряде Спасения и вообще вела себя так, словно Эс-тридцать никогда у неё не отнимали. Быть может, она и сама смогла бы однажды поверить в это и начать относиться к произошедшему с ней, как ко сну или к детской фантазии. Да, она могла бы... Но только не после Его визита.
Разве можно было поверить в фантомность своего неизвестного прошлого, если вчера она воочию убедилась, что виды на неё имеет не только этот мир? Или по крайней мере не только этот мир существует. Эс помнила страшные глаза этого существа, его обезображенное лицо и изуродованные руки, его шелестящий голос и мягкое прикосновение тяжёлой ладони. Она его видела, слышала и чувствовала. И свои шрамы она видела и чувствовала. И можно было бы сколько угодно заверять себя в том, что ничего и не было, всё это ей только показалось, но...
Она вдруг узнала эти руки, эту изодранную чёрную кожу, которую могла выхватить из воспоминаний о прошлом, о том заточении, из которого её освободили, которую Эс принимала за перчатки. Теперь всё становилось очевидно — это существо из её прошлой жизни. И если оно есть, то и то место существует, и она, Эс-тридцать, не здесь провела первые двенадцать лет своей жизни.
Забыв свой кофе на столе, она заперлась в комнате и достала телефон. "Отряд спасения", — вбила Эс-тридцать в поисковик, но ничего толкового не нашлось. Неужели нельзя было дать своей организации название поприметнее?! Тогда она попыталась отыскать что-нибудь о спасительной операции пятилетней давности. Там были сотни детей, об этом не могли не написать! Но ничего не было. Будто бы весь мир решил закрыть глаза, будто все договорились молчать о произошедшем, надеясь, что это поможет ему исчезнуть.
Эс могла бы порадоваться обнаружению такого очевидного замысла, похвалить себя за проницательность, вот только в замечательный план, о котором, казалось, все договорились, никак не получалось включить волонтёра. Если только у него, по его собственным словам "мозги набекрень" не съехали достаточно, чтобы забыть обо всех договорённостях. Или если он не из Других... В конце концов, если сторону можно было выбирать, то сама Эс-тридцать вовсе не была уверена, что хочет остаться на стороне людей, живущих по каким-то собственным убеждениям и мало во что её ставящих. Отказываться от них она тоже не спешила, но по меньшей мере Эс хотелось бы увидеть полную картину.
Сидя на уроках в тот день, Эс-тридцать не слышала учителей — она думала, как бы разыскать то место, где был разбит палаточный лагерь. Там не было ничего примечательного: какие-то дома и гаражи на отдалении. Палатки, конечно, уже убрали. А всю дорогу она проспала.
Если затеять снова спор с матерью, Эс нечем будет отбивать её возгласы: "Ты всегда жила здесь!". Да, может, так и было: возможно, Эс-тридцать действительно провела свою жизнь с этой семьёй, вот только это не отменяет того факта, что в какой-то момент она оказалась в лапах Отряда, что некогда у неё была располосована щека.
Думая об этом, она обвела взглядом одноклассников: на неё никто не пялился. Может, им было всё равно, может, это казалось неприличным, а может, мать Эс всё-таки была права: у её дочери никогда не было шрамов на лице, и удивляться теперь было нечему.
