Тогда девушке думалось, что если бы она могла хоть кому-нибудь высказаться, ей бы стало легче. Но поговорить было не с кем. У всех вокруг свои дела и свои заботы. Расскажи она сверстникам, и без того считавшим её чудаковатой, не от мира сего, они и вовсе перестали бы с ней общаться. Скорее всего, её просто затравят. А Эс и без того было сейчас плохо. Она и сама удивлялась, когда понимала это, но ей отчего-то вновь хотелось увидеться с тем рогатым монстром…
Рогатым. Ну точно. Не монстром, просто Рогатым. Вернее, он, конечно, оставался монструозным, но Эс-тридцать вдруг осознала, что знает его имя или то, что он носит вместо имени, и испытывает к этому существу почти дружеские тёплые чувства. Ей казалось, что если кто-то в Реалии и готов её выслушать и понять, то это именно Рогатый. Существо явно не из этого мира — во всяком случае других таких она не видела. Было немного дико осознавать, что именно этого монстра Эс готова впустить в свой мир… Но его здесь не было. Даже Рогатый покинул Эс-тридцать в ту минуту, когда ей было особенно одиноко и тоскливо. Быть может, он даже был обижен её поведением в их встречу и больше вообще не собирался навещать девушку.
От этой мысли стало совсем горько. Уткнувшись лбом в колени, Эс-тридцать заплакала. Ей было искренне жаль себя, такую неприкаянную и всеми покинутую, которую никто не хочет выслушать, а только говорят: «Будь сильной!» Эс-тридцать не хотела никому показываться в таком виде, не хотела слышать эти пошлые банальности, она презирала себя за то, что вызывает в людях только жалость, и думала о самой себе с насмешкой… Вместе с тем она не хотела быть сильной, она хотела быть услышанной.
Чтобы не разбудить никого своими всхлипами, Эс-тридцать впилась зубами в ладонь. Семью лишний раз тревожить не хотелось. Маме, человеку жёсткому и прямолинейному, высказаться не получится, тогда она, разбуженная, в довесок начнёт злиться. Руке вскоре стало больно. Эс-тридцать взглянула на свою ладонь: на ней розовел отпечаток зубов нижней челюсти. Верхняя оставила свой след на тыльной стороне ладони — прежде Эс-тридцать даже не замечала, насколько кривые у неё зубы.
На другой ладони чесался и шелушился след от давнего пореза. Заживал он плохо и ужасно нервировал хозяйку.
Глядя на эту чешущуюся кривую полоску, Эс-тридцать вновь ощутила желание порезать себя. В этом порыве были её презрение и ненависть к самой себе. Она и не думала о том, чтобы вскрыть вены, убить себя, но нелюбовь к мерзкой, глупой и слабой Эс-тридцать не покидала её.
В третьем сверху ящике стола под кипой старых тетрадей, которые она поленилась выбросить, и изящных набросков, избавиться от которых рука не поднялась, под обёрткой от шоколадки с изюмом и открыткой, подаренной на день рождения, лежал канцелярский нож. Жёлтый, с синей полосой посередине. Он не принадлежал Эс-тридцать: она некогда взяла его из отцовского ящика с инструментами, намереваясь потом вернуть. Но во время одной давней уборки этот нож почему-то перекочевал не к молотку и набору отвёрток, а в третий, если считать сверху, ящик стола Эс-тридцать.
Он не ложился в руку удобно, а лезвие вылезало в громкими щелчками. Эс-тридцать боялась, что её услышат, но никто не явился проверить, чем это она занимается. Полоска стали скользнула по предплечью. Она была намного уже и легче лезвия ножа для рыбы и оставила совсем поверхностную царапину. Проводя параллельную черту, Эс надавила на нож сильнее. Вскоре на руке краснели четыре полосы, сочащиеся кровью.
Эс-тридцать успокоилась. Ей больше не хотелось плакать или жалеть себя, она словно заворожённая смотрела на алые бусины. Одна за другой они покатились вниз к локтю. Эс не удержалась и облизнула руку. Обычная кровь, солёная, с железным привкусом. Порезы начали гореть огнём. Эс-тридцать не было больно царапать себя лезвием — скорее, немного неприятно — теперь рука пылала, и девушка не испытывала ни толики мазохистского удовольствия, ощущая это. Не думала она, впрочем, и о том, зачем сделала это, ей не хотелось больше ранить себя. На Эс-тридцать снизошло спокойствие. Будто бы с каплями крови из неё вытекли одиночество и отчаяние. Она всё ещё не знала, что с собой делать, и куда себя деть, однако теперь Эс стала чистым листом, которому можно было бы отыскать много больше применений, чем той, которая несколько минут назад сидела на постели.
Пока она дошла до ванной, кровь успела загустеть. Под потоками воды студневидная масса отваливалась хлопьями, оставляя на коже успевшие высохнуть рваные края подтёков. Казалось, ледяная вода должна была успокоить пламя, лизавшее руку Эс-тридцать, но боль лишь усилилась. На полотенце остались узкие кирпичного цвета полосы. Эс-тридцать поленилась даже придумать им достойное объяснение. Она лишь думала о том, увидят ли это другие. А если увидят, захотят ли признать, что видят, или продолжат отмахиваться?
