Длинные рукава толстовки скрыли следы канцелярского ножа и ночного неприятия Эс-тридцать самой себя. Она их даже не чувствовала. Заживающий порез на ладони чесался и шелушился, те, что были на предплечье, даже не болели.
Тем не менее, они тревожили Эс гораздо больше того, который облазил сейчас желтовато-белёсой коростой. Она даже приподняла рукав, опустив руку под парту, чтобы убедиться, что следы на месте: кровавая корка бугрилась, кожа вокруг вспухла и покраснела. Сейчас, когда Эс-тридцать смотрела на них, эти порезы тоже начинали чесаться и болеть. Прикосновение холодных пальцев несколько успокаивало.
— Кто тебя так? — услышала Эс встревоженный голос одноклассника. — Кошка?
— Рыбка! — резко и хамовато ответила Эс-тридцать, опуская рукав.
Одноклассник рассмеялся её шутке.
На самом деле это даже не было шуткой: у Эс-тридцать не было кошки, только круглый аквариум с искусственной водорослью и двумя рыбками — подарок на день рождения её сестре, заботиться о котором пришлось Эс. Эти отметины, параллельные, длинные, на слишком длинном друг от друга расстоянии для кошачьей лапы, было крайне затруднительно принять за следы когтей, можно сказать, что Эс-тридцать повезло, что порезы не успели как следует рассмотреть. Конечно, никто не знал о том, какие животные живут в её доме, и Эс, разумеется, могла бы сказать о том, что да, это кошка. Но ей не хотелось. Напротив, девушка жаждала рассказать каждому желающему честно, что она сама нанесла себе эти повреждения. Просто потому, что ей вдруг захотелось.
В глубине души Эс надеялась, что окажется такая не одна. Что кто-нибудь знает, почему у неё возникают такие странные желания, и знает, что с ними делать. Она вновь надеялась быть услышанной.
Несмотря на жару, Эс-тридцать не снимала толстовку и дома. Она закатывала рукава, а потом спохватывалась, опускала тот, который был призван скрыть порезы. Затем и второй, чтобы это не выглядело подозрительным.
— Тебе что, холодно? — удивилась мать, когда Эс вышла в таком виде к ужину. — Ты не заболела?
Женщина притянула к себе дочь и поцеловала её в лоб. Эс попыталась отстраниться.
— Нормально всё.
Слова звучали грубее, чем хотелось бы, но Эс не извинялась. Она вообще не любила тактильных контактов, а теперь ко всему прочему была вероятность того, что мама увидит её руку. Таким поведением, с другой стороны, Эс-тридцать вполне могла спровоцировать всплеск агрессии со стороны матери, тогда можно было бы поесть в тишине и надеяться, что после её никто не потревожит. Это было странное состояние: ей было одиноко, но Эс-тридцать всё продолжала отталкивать от себя людей, полагая, что они не поймут и не примут её, что не выслушают, осмеют. Ей было тяжело находиться в окружении людей, с которыми она не могла по-настоящему сблизиться. Становилось ещё хуже от осознания, что они всё видят, и это и им причиняет боль. По мнению Эс-тридцать её семья полагала, что это просто переходный возраст, и именно поэтому Эс чувствует себя чужой и огрызается. По крайней мере, они ей так говорили… Но как ей было ощущать себя значимой там, где от её проблем — реальных или надуманных — отмахивались, говоря: «Давай учись! У тебя экзамены в этом году». Кто знает, может, и их тревожили подобные навязчивые мысли, и им хотелось быть услышанными Эс-тридцать, но она замкнулась, и в сферу своих мыслей не готова была допустить того, кому они были неинтересны.
Мама, однако, не стала на неё злится или, по крайней мере, не показала этого: она тяжело вздохнула, покачав головой, и села за стол.
— Ну, как дела в школе? — спросил отец в третий раз за вечер. Возможно, он просто хотел разговорить дочь, но Эс-тридцать из-за этого казалось, что её не слушают. Задают дежурные вопросы. Из вежливости, не потому, что им есть дело.
— Нормально, — в очередной раз буркнула она.
— Это ещё что у тебя на руке?!
Увлечённая своими мыслями, сожалениями и состраданиями самой себе, Эс-тридцать совершенно перестала следить за рукавом, и он предательски сполз, обнажив один из порезов. От взгляда матери он не ускользнул.
— О, то есть это ты видишь! — огрызнулась Эс, судорожно пытаясь натянуть рукав до самых пальцев. — Или через пару лет снова сделаешь вид, что ничего не было?!
Но вопли будто бы остались незамеченными. Мать, несмотря на дерганье Эс-тридцать и попытки вывернуться, схватила её за руку и обнажила отметины.
— Это что такое?! — Она скорее кричала, чем спрашивала. — Ты посмотри, что она сделала!
Отец в возмущении сжал губы и свёл брови.
— Зачем? — только и спросил он.
— Ни зачем! — Эс-тридцать удалось наконец вырвать запястье из материнской хватки. Распалённая и близкая к истерике она удалилась в свою комнату, на прощание хлопнув дверью.
