– Я пошел в революцию бороться за счастье народа, а не для того, чтобы окунуть его в жестокую междоусобицу, победу в которой одержат буржуазные националисты и разделившиеся на клики армейские генералы. Подобный исход, очевидный для каждого умного человека, был бы не в интересах партии большевиков и трудового народа. Смена царя-бездельника Николашки на его брата Михаила, чувствующего единство со своим народом, наверное, была одновременно и наилучшим выходом, и наименьшим злом. Это, товарищи, вообще очень важный момент, чтобы власть чувствовала единство с народом. Некоторые наши товарищи, – Коба бросил быстрый взгляд на Зиновьева, – не понимают нашего народа, сторонятся его, не желая разделять его радости и печали. Эти бояре от революции после нашей победы рассчитывают занять место старой аристократии и править народом строго по марксистской науке, игнорируя его чаяния и надежды. Но разве марксизм – это наука? Научные постулаты всегда подтверждаются многократными экспериментами, и при этом результаты эксперимента не должны зависеть от личности экспериментатора. Но с марксизмом это не так. Как мы все уже знаем из исторических хроник иного мира, при построении социализма по его рецептам необходимо уметь перепрыгивать через валяющиеся повсюду мертворожденные догмы. А если экспериментатор не очень прыгучий или не сумел разглядеть в политическом тумане неожиданное препятствие, то он спотыкается и падает носом в землю.
– Товарищ Коба! – вскричал покрасневший от возмущения Зиновьев, вскочив с места. – Вы переходите все границы!
– Переходить границы – обычное дело для большевика, – парировал Коба. – И, кстати, товарищ Зиновьев, напомните мне, а то я что-то запамятовал – какими победившими революциями руководили товарищи Маркс и Энгельс и сколько стран по их рецептам сумели построить социализм?
Вот это был удар ниже пояса. Зиновьев открывал и закрывал рот, но не мог ничего сказать. Он уже совсем было собрался покинуть наше собрание, но напоролся на жесткий взгляд Ильича и тихо опустился на свое место. Спорить с вождем революции, когда тот уже принял окончательное решение – занятие для политических самоубийц. Тем более спорить не аргументами, а пустыми лозунгами. Это родимое пятно останется в большевистской партии на всю ее жизнь… или не останется, если Ильич и Коба сейчас хорошо сделают свою работу.
– Вот видите, товарищ Зиновьев, – усмехнулся тем временем Коба, – случаи успешных революций по рецептам товарища Маркса с последующим построением социализма вам тоже неизвестны. А говорили, что марксизм – это наука. Настоящую революционную науку нам еще предстоит создать на своем опыте и опыте других миров, где совершали революции и строили социализм. А в одном интересном месте – и вы все об этом знаете – революции как бы не случилось, но странный, немарксистский и монархический, но все же социализм, там построили… Ведь социализм от всех прочих формаций отличается тем, что при нем готовый экономический продукт в соответствии с социальным договором распределяется в соответствии с заслугами перед обществом и затраченными трудовыми усилиями, а права и обязанности людей находятся в строгом равновесии. Кому много дано, с того много и спросится: человек с высоким статусом должен отличаться безукоризненной честностью и безупречным поведением, а власть в государстве должна действовать в интересах народа. Должен сказать, товарищ Зиновьев, что умные учатся на ошибках и достижениях других людей, а дураки не учатся ни на чем, даже на своих собственных неудачах.
– Вот-вот, товарищ Зиновьев! – воскликнул Ленин. – Товарищ Коба абсолютно прав, а вы, соответственно, ошиблись. Товарищ Коба понимает, что на одних лозунгах далеко не уедешь, а потому учиться настоящему большевику требуется всю жизнь, и самым настоящим образом. Учиться у жизни, учиться у товарища Половцева, товарища Серегина, его супруги товарища Елизаветы Дмитриевны, учиться у книг, в которых описана не самая удачная история революции, а также у тех, кто сумел исправить самые очевидные ошибки товарища Маркса и вывести процесс построения справедливого общества на новую высоту.
Невооруженным взглядом было видно, что на Ильича большое впечатление произвел искусственный интеллект штурмоносца, «обругавший» Кобу товарищем Государственным Канцлером и Его Высокопревосходительством. А может быть, дело тут в том, что этому человеку по размеру оказалась и тяжелая шинель советского генералиссимуса из нашего мира, и серый костюм бессменного председателя Совнаркома из мира товарища Половцева. Но с Кобы все как с гуся вода; в лучах славы он не купается, собран и деловит, как перед боем.
