Комната, в которую Макс удалился вместе с юной дамой, была такой же скромной, как и соседняя. Единственное окно стояло распахнутым настежь. Из него был виден пруд, со всех сторон окруженный буковым лесом. Лишь у самой воды росли плакучие березы. Их низко спускающиеся ветви переплетались между собой. Прямо под окном был разбит небольшой, несколько запущенный садик, огибающий дом, будто пестрая полоса. Комнату наполняли свежесть воды, аромат цветущих роз и пряное дыхание леса.
Молодая дама с легким вздохом опустилась в кресло, стоящее у небольшого письменного столика под окном. Макс подвинул поближе еще одно.
– Твой вздох, Элиза, – спросил он, – кому он был предназначен? Мне?
– Нет, любимый, не тебе, – возразила она. – Тебе предназначены только мои взгляды, а они безмолвны. Почему я вздыхаю? По правде сказать, сама не знаю. Быть может, и в самом деле из-за тебя. Потому что ты так скоро уезжаешь.
– Я хочу, я мог бы провести здесь всю жизнь. Видит бог, всю жизнь. В любви быстро учишься довольствоваться малым. Даже крошечная хижина становится желанной.
– Да, но лишь для разнообразия. Я сама привыкла к скромной жизни и лишь изредка страдаю от нехватки свободы. Но ты-то, мой бедный Макс, боюсь, тебе «крошечная хижина» быстро окажется тесна!
– Мне хватит самой малости, только бы ты была со мной, Лизель.
– Нет, Макс, нет, мой милый! Оно, конечно, звучит хорошо и до какого-то момента так и будет. Но этот момент придет. Его не избежать. Он предопределен твоим воспитанием и темпераментом. Скройся мы навеки от мира в тихом уголке, поначалу ты будешь восхищаться его красотами…
– Да, буду, – перебил Макс. – Вспомни только гнездышко в горах близ Ниццы!
– Я помню. Каждые три дня мы отправлялись оттуда в Ниццу или в Монте-Карло. Нет, любимый, покой не для тебя. Оно и хорошо. Мужчина должен принадлежать миру. И это единственная причина, по которой я бы хотела, чтобы наше положение по возможности скорее прояснилось. Я говорю лишь по возможности, поскольку и сама прекрасно знаю, что революция нам на пользу не пойдет, хотя, по сути, мы ее уже совершили.
Макс встал и нервно заходил туда-сюда по комнате.
– Хаархаус только сегодня снова советовал мне разрубить гордиев узел, – сказал он. – Ему-то хорошо говорить. Ему терять нечего. Если бы не этот чертов кодекс о первородстве! Его писали еще в те времена, когда дворянство было всем, а мещанство ничем. Сейчас этот параграф теоретически можно обойти посредством распоряжения кабинета. Я подумал уже и о даровании титула задним числом. Один мой друг, граф Юзинген, также женился на мещанке, на фройляйн Шмидт, и какой-то герцог сделал ее фройляйн фон Шмидтхаузен.
Элиза несколько невесело улыбнулась.
– Я бы и на это согласилась, – ответила она, – хотя славное имя отца мне милее безо всяких довесков. Наверное, превратилась бы во фройляйн фон Варновска. Звучит по-польски и легко вписалось бы в какой-нибудь вымерший по мужской линии род. Ну да бог с ним. Если тебе пришлось бы отказаться от имения, Верхний Краатц перешел бы по наследству к Бернду или к Дитеру. Отказываться всегда сложно, сама знаю, но в данном случае это разве не самое подходящее решение?
– Я бы немедля согласился с тобой, поскольку ощущаю себя в достаточной степени мужчиной, чтобы обеспечивать себя и семью. Но нужно думать и о будущем Эберхарда. Так или иначе, мне и самому хочется поскорее все прояснить. Говорю тебе,
– Максерле, я сочувствую тебе от всего сердца, – рассмеялась Элиза. – Иди сюда, поцелуй меня! Какие же мы оба все-таки трусы! Почему мы не послали наше свидетельство о браке в Верхний Краатц прямо из Парижа? Тогда сейчас все было бы уже позади.
– Или только началось бы. Дипломатия, дитя мое…
– Твой дедушка тоже все время это говорит. А кое-кто, кто знает жизнь получше нашего, потешается над нашей дипломатией.
– Фрау фон Зеезен, разумеется.
– Да, Маринка! Могу с ней только согласиться. Она с самого начала была за честную игру. Постарайся ты год назад настоять на своем…
– Ах, Лизель, не мучь меня! – взмолился Макс, стоящий перед молодой женщиной на коленях. – Я не трус, но и не железный лоб! Охотно огибаю препятствия и избегаю столкновений. Я внук моего деда и предпочитаю тысячу обходных путей, ведущих к цели, если следовать ими приятнее, чем прямой дорогой. Ничего не могу с собой поделать. Скажи мне, что я дурак! Так ты меня накажешь.
Говорить этого дама не стала. Она просто прервала речь возлюбленного поцелуем.
– Ладно, Макс, – сказала она. – Но могу ли я хотя бы знать, какие обходные пути намечены дальше?
