– Дорогой Эберхард, против этого союза имелись аргументы, и весьма весомые. Кроме того, Макс и сам быстро покорился. Оставим эту историю. Надеюсь, нам больше не придется ее обсуждать. Очень на это надеюсь.
Баронесса внимательно посмотрела на пилочку для ногтей, которую держала в руках. Казалось, она о чем-то думала, что-то важное вертелось у нее на языке. Она быстрым движением положила пилочку на туалетный столик.
– Очень на это надеюсь, – повторила она еще раз. – Итак, эти двое обручены. Они, правда, ведут себя с достоинством и прилично, не целуются и не милуются, во всяком случае не у нас на глазах. Но все же встает вопрос: не влияют ли они неподобающим образом на подрастающее поколение?
– Есть поводы для опасений?
– Честно говоря, не знаю. Бенедикта стала удивительно тихой, почти как Макс. Кажется, она много думает. Раньше за ней такого не водилось. Вопрос – о чем же?
– Это мне тоже неизвестно. Но едва ли ее занимает помолвка Нелли.
– Помолвки занимают любую юную девушку. Кроме того, я заметила кое-что еще. Недавно я зашла в комнату девочек и застала Бенедикту, записывающую что-то в тетрадку в синей обложке. Цвет обложки я хорошо запомнила. Увидев меня, она тут же спрятала тетрадку в ящик.
– Ты не спросила ее, что она делает?
– Спросила. Ответ: кое-какую работу. Я поинтересовалась, что за работу. Ах, просто небольшое сочинение. Дальше я выспрашивать не стала. Эберхард, я думаю, что Бенедикта ведет дневник.
Барон фыркнул.
– Но, Элеонора, это же смешно до чертиков! Хотел бы я его почитать! Наверняка кладезь мудрости!
– Не смейся, Эберхард. Дело серьезное. Когда я познакомилась с тобой – тоже начала вести дневник. Через год после свадьбы я его спрятала, до того странным стало казаться мне его содержание.
– Что же там такое было?
– Разные фантазии. Еще стихи, излитые на бумагу чувства и прочее подобное.
– Ах, Элеонора, с какой охотой я бы все это прочел! Никогда не думал, что могу вызывать чувства, которые стоит изливать на бумагу. Еще и стихи, ты сказала?
– Эберхард, мы же не собираемся это обсуждать. Мы с тобой люди пожилые, причем ты еще и старше меня. То, что я вспомнила о собственном дневнике в связи с поведением Бенедикты, наводит на размышления. Нам нужно внимательней присматривать за дочерью. Она вошла в тот возраст, в котором запросто начинают руководствоваться чувствами. Еще об одном хочу тебя попросить. В твоей комнате в книжном шкафу рядом с «Рациональным кормлением скота» все еще стоит «Вечный жид». Убери его. Труда вечно проявляет излишнее любопытство.
– Будет сделано, женушка. Все как ты велишь. «Вечный жид», кстати, папина книга. Он лично познакомился с Эженом Сю в Сен-Клу. Во всяком случае, так он говорит. Что касается дневника Дикты, предлагаю не мешать девочке его вести, если ей это нравится. Прорежься чуждый нашей семье писательский дар у Макса, я был бы рад несравненно больше, но, видимо, и Бенедикте нужно облегчить душу. Не вижу ничего плохого в том, что она выльет это на бумагу. Ты качаешь головой, но нельзя же ей в самом деле запретить дневник!
Это и в самом деле был дневник, и он лежал в единственном запирающемся ящике, к которому у Бенедикты был доступ. Там хранились и другие секреты. Например, письма Труды из Монтрё, которые следовало прятать от матери, маленький календарь, подаренный в знак внимания графом Брадой, и уже совершенно увядшая роза, не так давно преподнесенная девушке Хаархаусом. Еще странная фигурка из свинца, которую Бенедикта отлила годом ранее, гадая. По мнению дедушки, она походила на цветочный венок. Если поднести ее к стене и смотреть на тени, при большой фантазии можно было увидеть огромного паука или молодого тарантула. В грошовой тетрадке, ставшей дневником, пока что написано было немного. На первой странице был выведен заголовок: «Воспоминания о моей жизни». Завершался он кляксой, которую пытались промокнуть, вследствие чего она стала напоминать бледную комету. Сам дневник начинался на следующей странице.
«Я берусь за перо, чтобы запечатлеть на бумаге важнейшие моменты моей жизни, дабы мои потомки знали, что мне пришлось пережить уже в юные годы. До сих пор со мной почти ничего не случалось, разве что происшествие в день конфирмации, когда Бернд поставил на мое белое платье чернильное пятно и в церкви мне пришлось закрывать его рукой. Однако же эта клякса оказалась аллегорией (символом) всего моего будущего существования, ведь с того дня началась череда странных событий, не прекращающихся до сих пор. В особенности вчерашний и позавчерашний дни останутся навсегда записаны в моем сердце огненными буквами».
Далее следовало несколько строк, выражающих решительные и резкие мысли, после чего начиналось непосредственное описание событий.
