В церковь явилась вся паства. Старый пастор Стримониус, которого в дом божий внесли в креслах, был поражен. Он еще никогда не видел у себя в церкви столько народу. Пришла даже старая Рабич, появляющаяся раз в год к причастию и неизменно оставляющая в качестве пожертвования два блестящих пфеннига в углу алтаря. Напряжение царило колоссальное. Рейнбольд это заметил, как и то, что люди то и дело наклонялись друг к другу и перешептывались. Ему даже показалось, что он услышал:
– Молоденький какой! А что за дурацкий нос!
Но, дойдя до алтаря, Рейнбольд собрался и успокоился. Наверху, на господских местах, сидели Тюбинген, баронесса и граф Тойпен, а позади них Макс, Хаархаус, три девушки и Фрезе с Берндом и Дитером. И тут явились все. Однако на лицах присутствующих читалось не благоговение, а любопытство.
Рейнбольд поднялся на кафедру и начал службу. Голос его звучал полно, тепло и красиво, казалось, что говорит сама душа. Было четвертое воскресенье после Троицы, и в соответствующей главе Евангелия речь шла о сучке и бревне в глазу. Рейнбольд пошел дальше, упомянул древо и его плоды и постарался на примерах из повседневной жизни разъяснить прихожанам глубокий смысл каждой из этих мудростей. Удивительно, но лица слушателей из любопытных превратились в серьезные и полные внимания. Все глаза были устремлены на молодого проповедника. Никто больше не замечал его веселого носа, подарка, положенного не чуждой сатиры природой в колыбель человеку, который стремился постичь глубины души. Когда Рейнбольд говорил, внешность его переставала иметь значение. Он становился воплощением святого слова, которое произносил и толковал.
Даже баронесса казалась довольной. Выражение ее лица смягчилось. Лишь однажды покачала она головой, и то невольно, – когда Тюбинген, нередко засыпающий во время проповеди, прошептал ей:
– Ну, Элеонора? Каков, а? Это бриллиант, скажу я тебе. Он остается…
Баронессе не понравилось, что ее потревожили во время молитвы.
По окончании службы Тюбинген отправился в ризницу поздравить Рейнбольда. Он протянул ему руку.
– Благодарю за проповедь, мой дорогой герр Рейнбольд, – сказал он. – Она мне чрезвычайно понравилась. Видите ли, это именно то, что я люблю: просто и ясно, без финтифлюшек и лирически-элегической сентиментальности. Есть люди, которые обожают выжимать слезу. Я этого терпеть не могу. Лицу духовному не пристало прибегать к дешевым эффектам. Действие слова Божьего должно быть непосредственным, без искусственных приемов. Итак, решено: вы остаетесь у нас! Я немедленно сообщу суперинтенданту, и через четырнадцать дней вы будете посвящены в сан. Завтра вечером вы мой гость. Узкий круг, фрак не требуется.
После этого он еще раз крепко пожал до крайности тронутому Рейнбольду руку и вышел так быстро, что тот даже не успел его поблагодарить.
На следующий день в господском доме поднялись рано. Царила суета, бо́льшая, чем обычно. К вечернему приему следовало подготовиться. Бернд и Дитер были так возбуждены, что на уроке истории перепутали все эпохи, а на латыни изобрели какой-то чудовищный варварский диалект. Папа пообещал им, что в случае примерного поведения можно не ложиться до одиннадцати, а еще посмотреть, как будут вылавливать рыбу. Мальчики согласились и даже поклялись вести себя примерно. Но плоть оказалась слабее доброй воли. Бернд провалился в рыбный садок, и его пришлось немедленно доставить домой, а Дитер, вырезая дудочку, отхватил себе кусок большого пальца. В итоге один оказался в постели и пил мамино средство от всех болезней – сиреневый чай, а другой сидел рядом и перевязывал палец. Оба рыдали.
В пекарне готовилось печенье к чаю. Три девушки помогали. В больших белых передниках и повязанных вокруг хорошеньких головок ярких платках они были премиленькими. Руководящая происходящим экономка считала, правда, что они только мешают, поскольку ни малейшего понятия не имеют о высоком искусстве замешивания теста и выпечки, но она была в доме уже тридцать лет и умела при необходимости проявлять терпение. К примеру, когда мисс Нелли закатала в тесто новенькое сияющее помолвочное кольцо, что обычно считалось дурным знамением, шесть ручек, точнее, шесть белых чистеньких лапок немедленно погрузились в тесто, отчего поиски только затянулись. Кольцо оказалось глубоко, да еще и зацепилось за толстую изюминку, чему Труда снова придала символическое значение. О форме печенья спорили долго и горячо. Предусмотрены были ромбики, крендельки, розетки и звездочки, однако Труда непременно хотела сердечки, и экономке пришлось искать подходящие формы. Зато их Труда делала сама и поместила на каждое сердечко по три изюминки, а на некоторые даже по пять.
– Это для доктора Хаархауса, для графа Брады, для барона Макс и для нашего нового пастора.
На последнем сердечке изюминок оказалось целых шесть штук.
– Труда, что за ерунда! – воскликнула Бенедикта. – На блюде печенье перемешается. Как господа догадаются, что какое-то ты выпекла специально для них?
