– С кем поведёшься, – пробормотала Елена, чувствуя, как от очередной немудрящей похвалы предательски наливаются рубиновым светом мочки ушей. – Это же любимая песня Мельницкого Ребе[30]. Мне ли не знать?
– Значит, признаёшь?
– Не могу не признать: вы молодцы – в своём роде. Вы сумели сыграть на каких-то древних, изначальных, сидящих в печёнках у людей вещах. Чуть ли не на ностальгии по Францу-Иосифу. Хотя откуда у чехов, словаков по нему ностальгия?! И всё же – именно так! Понимаю – на простых людей вроде Втешечки это подействовало прямо-таки убойно.
– Втешечка вовсе не прост, – обиженно отпарировал Майзель. – Далеко не прост и отнюдь не примитивен! Вы плохо знаете свой народ – впрочем, такая беда преследует не одних только вас, а любую интеллигенцию, неважно, в какой стране!
– Речь не о нас, а о вас, – живо возразила Елена. – Вы сыграли на архетипах, на жажде порядка – любой ценой. А потом подпёрли всё здание вашей антицыганской политикой. Этого вообще нельзя вам простить, даже если всё остальное вы сделали верно!
– Почему же нельзя? – угрюмо поинтересовался Майзель. – Почему нельзя вежливо попросить людей вести себя по-человечески? Почему бы людям не выполнить такую, в общем, немудрящую просьбу? Почему бы не поверить нам – мы действительно обеспечим жильём, пошлём учителей, поможем деньгами? Что в этом такого ужасного? Не бывает прав без обязанностей. Нельзя жить, придерживаясь исключительно милых сердцу обычаев, в обществе, где приняты другие правила, собственно и гарантирующие жизнь общества! Нужно учиться, а не торговать дурью. Не нужно продавать унитаз и водопроводную арматуру из государственной квартиры. И гадить в гостиной тоже не следует. Если люди не понимают таких простых вещей – это не от неумения, а от нежелания понять. А такого нежелания не понимаем, в свою очередь, мы. У них есть община, самоуправление, авторитеты. Мы разговаривали с ними – да, достаточно жёстко. Сразу сказали: бардака не потерпим. Не можете заставить своих людей выполнять правила – пожалуйте вон отсюда. И что же? Сколько из них нашли в себе силы отказаться от «традиции», превращающей целый народ в толпу паразитов?! Как вообще можно считать такое недоразумение традицией?! Это трагедия, а не традиция! Мы готовы были помочь – у нас имелось для этого достаточно средств. Большинство предпочло «традицию». Ну, так пусть с этой «традицией» разбираются теперь французы с канадцами. У нас полно дел поважнее. Не всякая «традиция» неприкосновенна и достойна того, чтобы её холить и лелеять. Некоторым «традициям» место в запасниках этнографических музеев, под броневым стеклом, с доступом по специальным пропускам для исследователей, сдавших экзамен на обращение с демонами! Чем человеческие жертвоприношения отличаются от сати[31] или клиторидэктомии[32]?!
– Браво, – хмыкнула Елена. – Немного на свете мужчин, способных выговорить это слово без запинки, – даже среди тех, кто осведомлён о его значении. Ох, простите, – не хотела вас перебивать!
– Да на здоровье, – отмахнулся Майзель. – В семнадцатом веке разница между богемским крестьянином и «любителем свободы» заключалась лишь в том, что первый жил в хибаре, а второй – в кибитке. Но почему богемский крестьянин недоедал и недосыпал, чтобы отправить своего сына учиться грамоте, а вольные ромалэ не делали этого ни четыреста лет назад, ни сейчас?! Поймите, вы с вашей политкорректностью не решаете проблем, а утыкаете голову в песок! Почему они сопротивляются любым попыткам превратить их в законопослушных граждан с такой яростью, словно их убивают?
– Они воспринимают это именно так, – вздохнула Елена. – Превратившись в законопослушных граждан, они перестанут быть теми, кто они есть. Потеряются, растворятся, утратят свою самобытность.
– Ты называешь это самобытностью, а я – дикостью! На единой непрерывной территории невозможно совместить менталитеты, разнесённые во времени на тысячу лет. Здесь не Бразилия, где до живущих в каменном веке индейцев Амазонии нужно плыть по реке две недели, да ещё без гарантии увидеть хоть одного.
– А хасиды вас не раздражают? Ну, так, для соблюдения баланса справедливости?
– Раздражают, – кивнул Майзель. – Очень. Я считаю, этот покрой мундира бесповоротно устарел. Но они не сдают батарею центрального отопления в пункт приёмки вторсырья, а потом не жгут паркет в квартире панельного дома, чтобы согреться. Они торгуют мясом, а не ханкой, молоком, а не палёной водкой, и не цепляются к прохожим, требуя «позолотить ручку». Они довольно нелепо выглядят, но безопасны, а это уже очень много.