– И это, повторяю, к лучшему, – подвела черту Ружкова. – Вот что. Не смейте больше никуда соваться и подготовьте мне материал на этого Гайца, – настолько полный, насколько сможете.
– Jawohl[29]! – вскакивая, словно подброшенный неведомой пружиной, проревел адвокат.
Всё-таки с компьютерами многое сделалось проще, подумал доктор Кречманн, копируя файлы на крошечный брелок в виде элегантной, украшенной кристаллами циркона, подвески. И быстрее.
– Здесь всё, – он передал брелок пани Ирене, и та надела цепочку на шею.
Она была в летнем платье, белом, с красными и зелёными цветами, – оно ей удивительно шло, и поверить, будто хозяйка этого платья – нечто гораздо большее, чем весёлая и довольная жизнью молодая женщина на курорте, казалось решительно невозможным. Адвокат с умилением взирал на свою гостью.
– У вас тут очень славно, Юрген, – похвалила его Ирена. – Почему вы раньше меня не приглашали?
– Не знаю, – смутился Кречманн. – Как-то не находилось повода.
– Ну, ещё найдётся, – обнадёжила его Ружкова. – Вы что-то хотели сказать?
– Знаете, что? – воодушевился адвокат. – Давайте мы передадим всю эту историю в прессу. Получится просто выдающийся скандал! Вот увидите, мы выведем этих мерзавцев на чистую воду, выставим на всеобщее обозрение и посмешище! У меня есть связи среди журналистов, я могу всё это организовать! Разумеется, я…
– Почему вы хотите это сделать, Юрген? – перебила его Ирена.
– Они ведут себя так, будто их возвращение – решённый вопрос, – помолчав, ответил Кречманн. – Как будто это случится уже завтра. У них есть связи в правительстве, в бундестаге, в земельных парламентах. Это ужасно, фрау Ирене. Я этого не хочу.
– Вот видите, – вздохнула Ирена. – Безусловно, они жаждут реванша, и готовы вернуться – в пламени адского огня, по рекам крови. И вы хотите напугать их оглаской? Нет. Они не испугаются и даже не притормозят. А вот мы поступим иначе, дорогой Юрген. Это война, и нужно воевать, а не чирикать в газетках. И мы будем с ними воевать. Мы обнулим их банковские счета и повесим гитлеровского опарыша Гайца за шею посреди городского парка. Мы проследим их связи с депутатами и промышленниками и расстреляем их прямо на улицах – прилюдно, никого не стесняясь, и вгоним промеж рёбер каждому из них осиновый кол с табличкой: «Убирайся обратно в преисподнюю, нацистская мразь!» Их приспешников, под зелёными и чёрными знамёнами с хитрой арабской вязью, мы отправим следом. Таково слово и дело нашего Дракона, и такова воля нашего короля.
– А я? – шёпотом спросил Кречманн. – Что же мне делать?!
– Оставайтесь обыкновенным приличным человеком, милый мой Юрген, – печально улыбнулась Ирена. – Поверьте, – это так много. И так невероятно важно! А с Гайцем и его подельниками мы расправимся без вас: не следует вам в этом участвовать, да и нет у вас надлежащей подготовки. Всё зло, которое ещё предстоит сделать, мы сделаем сами – Дракон и его верные слуги. До свидания, милый мой Юрген. И будьте осторожны – ещё немало опасностей ожидает нас с вами за поворотом!
Она ушла, оставив после себя лишь нежный, весенний аромат своих духов, а Кречманн сидел и смотрел на закрывшуюся за нею дверь остановившимся взглядом. Даже не заметив, – Ирена целых два раза подряд назвала его «милый мой Юрген».
За свою жизнь Елена сталкивалась с разным отношением к себе как к журналисту – от пренебрежительно-снисходительного до агрессивно-злобного. А Майзель оказался настоящим партнёром. Он подпускал шпильки, и подтрунивал над ней иногда, и на её колкости хмурился, – но главную, партнёрскую, линию выдерживал всегда, – неукоснительно. Твёрдо не соглашаясь, когда не был согласен. А иногда и собственные убеждения Елены вдруг разворачивались перед ней какой-то новой гранью, под невидимым до поры углом, – и Елена терялась: как же так? Неужели я признаю его правоту?!
Они осторожно, но неотвратимо двигались навстречу друг другу. Через страницы одних и тех же книг, прочитанных в юности. Через одинаковые мечты и томления духа, что довелось испытать им обоим. Наводя тоненькие мостики цитат и аллюзий. Скрещивая шпаги фраз над бездной. Когда-нибудь, всё чаще думала Елена, придётся нам опустить разящую сталь, перевести дух и посмотреть друг другу в глаза. Что же мы увидим – и он, и я?!
Елена знала, как Майзель поступает с теми, кто встаёт у него на пути. Ей рассказывали по-настоящему жуткие вещи – люди, которым она не могла не поверить. А ей не хотелось в это верить, – он не был похож на палача. Но её поражала та поистине эпическая, библейская жестокость, с которой он истреблял своих противников. Не хитрость, не изящество интриги, – куда же без них, ведь это Дракон! Именно – ветхозаветная ярость Иисуса Навина. И с ужасом Елена понимала: это не столько отталкивает её от Майзеля, сколько, напротив, влечёт к нему.
– Я тебе ещё не надоел, пани Елена?
– Дорогие гости, не надоели ли вам хозяева? Нет, – она еле удержалась, чтобы не показать Майзелю язык. – Вы ещё не познакомили меня с Квамбингой, хотя обещали. И историю обещали, а я её так пока и не услышала.