– А потом они отняли и эти деньги – рассказав сказочку про биржи и акции. И раскрасили всё вокруг в корпоративные цвета. И сделали вид, будто это они все построили и создали. И стали платить себе за это зарплаты в десятки миллионов. Они заняты грабежом, а в перерывах их интересует отнюдь не анализ и не синтез, а удовольствия. Они называют «эффективностью» и «сокращением издержек» погром доступной медицины и образования, уничтожение доступного жилья и общественного транспорта, государства вообще. Они поют песни о «демократии», хотя даже ребёнок понимает: в корпорациях, в навязываемой ими системе нет ни следа демократии, – это ложь, оруэлловский новояз. Они присвоили себе всё – даже войны! Они покупают себе траченную молью мазню и оплачивают постмодернистские кривляния, прикармливая так называемых интеллектуалов, долженствующих обслуживать их идеологический корпус. Они строят себе дворцы, в которых не живут, и яхты, каждая из которых стоит, как школа или детский сад, и плавают на них две недели в году. Они занимаются «благотворительностью», поощряя трайбализм и резню, поставляя пушечное мясо для сетей террористов. Истинно человеческое удовольствие, экстаз разумного существа – понимание, открытие, познание – им недоступно. Удовольствия, доступные им – это возбуждение вкусовых пупырышков и сокращения мышц при оргазме. Они животные. Скоты. И это они натравливают вас на нас, – из страха потерять свои жалкие, скотские радости.
– Но как же так получилось?! – Елена смотрела на него сердито, как будто Майзель был во всём виноват.
– Они хищные, изворотливые, хитрые и опасные. Беспринципные, безжалостные, бесстрашные. И оттого – опасные ещё более. Как мартышки с водородной бомбой. Они готовы на всё ради сохранения своих привилегий и удовольствий. Представительная демократия, призванная держать их в узде, не может им помешать. Они уяснили себе её механизмы, её инструментарий – и всё подгребли под себя, оседлали. Не было никого, способного им помешать.
– Пока не появились вы, – пробормотала Елена.
– Именно, – вскинул голову Майзель. – Способ защиты человечества – цивилизации – от паразитов непременно должен был появиться. И мы появились. Открыто вышли на сцену и заявили: всё, хватит. Мы люди – и мы сильнее любых хищников, даже похожих на нас. Мы разумны – и понимаем, что, почему и зачем. Если это необходимо для нашей защиты – для защиты наших женщин и наших детей – ради их будущего – ради цивилизации, от которой это будущее зависит – ради бессмертия Человечества, ради жизни Вселенной – мы их победим. Уничтожим.
Так вот как ты стал Драконом, подумала Елена. Вот оно что.
– А ты-то сама, пани Елена? Многие на твоём месте уже стали бы вполне состоятельными, если не богатыми, людьми. Какой-нибудь американец или немец – уж точно. Гонорары, роялти, процентики, дивидендики – и пожалуйста. А ты? Как только у тебя заводится лишний геллер, ты начинаешь в панике озираться вокруг: кому его всучить, кто больше нуждается? Избавившись от денег, ты испытываешь вовсе не гордость от сознания: какая я правильная, как я хорошо, богоугодно, можно сказать, поступаю, – нет. Ты чувствуешь лишь облегчение: ф-фу, святые головастики, больше не надо об этом думать. Ты живёшь в квартире, доставшейся тебе от родителей, и ездишь на музейном экспонате. И квартира всё ещё государственная!
– Мне некогда заниматься всякой ерундой, – отрезала Елена, чувствуя, как становятся рубиновыми мочки ушей. – Какое вам, собственно, дело до того, где я живу и на чём езжу?!
– Даже «исторические» номера тебе заказал и принёс участковый, – покачал головой Майзель. – Иначе ты до сих пор исправно вносила бы огромный налог за «чижика», чей выхлоп уже давно не соответствует принятым экологическим нормам.
– И вы теперь пана Витоха за это накажете?! – рассвирепела Елена. – Не вздумайте его трогать!
– Напротив, – рассмеялся Майзель, – мы его наградим. Тот, кто с любовью делает своё дело, кто заботится о людях, вверенных его попечению, будет непременно награждён и отмечен. Мы не станем повышать его в должности, присваивать генеральское звание и назначать сенатором. Нет. Но он будет с гордостью носить по праву заслуженный орден Железной Короны с лавровыми листьями. И мы расскажем о нём кадетам полицейских школ, и напишем о нём в «Народном слове», и его дети, внуки и правнуки смогут им гордиться. Разве не для этого живёт человек?
– Простите, – Елена кусала губы от досады.
– А я вовсе на тебя не сержусь, – с мягким укором произнёс Майзель. – Я пытаюсь дать тебе понять: мы – точно такие же, как ты. Всё, что у нас есть, нам не принадлежит. Всё это работает на людей, для людей. Самые лучшие, непревзойдённые – но инструменты, пани Елена. Для работы.
– Так вот почему нет матиссов с гогенами, – пробормотала Елена. – Мне следовало давным-давно догадаться. Вы меня заморочили, чудище!
Елена вдруг решительно поднялась.
– Знаете, что? До свидания. На сегодня точно хватит.
– Как скажешь, – Майзель повёл рукой, распахивая двери. – Завтра в шесть. Пожалуйста, осторожно на поворотах.